Юлия Арниева – Сделка равных (страница 61)

Дорога домой прошла в молчании. Мэри дремала, привалившись к стенке кэба, и я не стала её будить, глядя в окно на Саутуорк, уплывающий назад, на мост, на баржи, ползущие по бурой Темзе, и думала о том, что день ещё не кончился, а силы мои уже на исходе, и что вечером мне предстоит приём у леди Мельбурн, а это значит ещё два часа улыбок, реверансов и разговоров.

На Кинг-стрит Дик помог мне выбраться из кэба, и следующие два часа превратились в подготовку к сражению, полем которого была гостиная леди Мельбурн, а оружием нежно-розовый шёлк мадам Лефевр, и правильно уложенные волосы.

Джейн помогала мне одеваться старательно, хотя шпильки она втыкала с таким воинственным усердием, словно укрепляла бастион, и дважды уколола меня в затылок, за что извинилась так пылко и так долго, что мне пришлось её утешать, вместо того чтобы утешаться самой. Платье, впрочем, сидело безупречно, и когда я в последний раз посмотрелась в зеркало, из него на меня глядела женщина, которую вполне можно было принять за настоящую виконтессу, если не знать, что три часа назад она стояла посреди саутуоркской пивоварни и обсуждала с Хэнкоком шпунтовые соединения.

— Миледи, вы красивая, — тихо сказала Мэри, заглянув в спальню, и в голосе её было столько искреннего, не просящего ничего взамен восхищения, что я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Мэри. Не жди меня, ложись. Дику скажи, что урок перенесёшь на завтра, сегодня он со мной.

— Он обрадуется, — заметила Мэри с тенью улыбки.

— Не сомневаюсь.

Кэб подали к восьми. Дик сел рядом с кучером, и мы покатили через вечерний Лондон к особняку леди Мельбурн. Солнце ещё не село, но уже висело низко над крышами, заливая улицы золотистым светом, который бывает только в июне и который превращает даже самые неказистые лондонские фасады в нечто, отдалённо напоминающее венецианскую акварель.

У парадного входа особняка толпились экипажи, лакеи в ливреях распахивали дверцы, и дамы, придерживая юбки, выплывали на тротуар одна за другой, сверкая драгоценностями в вечернем свете. Мой безликий наёмный кэб остановился чуть в стороне, у фонарного столба, и Дик, спрыгнув с козел, подал мне руку.

Ступив на мостовую, я выпрямилась, оправила юбку и сделала шаг к парадному входу, когда из такого же безликого, неприметного кэба, остановившегося двумя экипажами позади, выскочил человек. Я узнала его прежде, чем увидела лицо. По неровной походке, с рваным, спотыкающимся ритмом, который бывает у людей, выпивших достаточно, чтобы утратить координацию, но недостаточно, чтобы утратить целеустремлённость.

Колин.

Он шёл прямо ко мне, и его бледное, осунувшееся лицо, с тёмными кругами под глазами и щетиной, которую он раньше не позволил бы себе ни при каких обстоятельствах, было лицом человека, перешагнувшего черту, за которой приличия перестают иметь значение. Галстук съехал набок, на сюртуке темнело пятно, похожее на вино, и весь он, от нечёсаных волос до запылённых башмаков, выглядел так, словно последние сутки провёл не в доме на Керзон-стрит, а в канаве.

— Ка-а-атрин, — протянул он, и его нарочито громкий голос, разнёсся по тротуару так, что головы повернулись, лакей у двери замер с подносом в руке, а две дамы, поднимавшиеся по ступеням, остановились и обернулись. — Катрин, дорогая моя жена!

Дик шагнул вперёд, загораживая меня, его правая рука скользнула к поясу, туда, где под курткой висел нож.

— Нет, — тихо, одними губами произнесла я. — Стой. Если ты его тронешь, он обвинит тебя в нападении, а меня в том, что я натравила слугу на мужа.

Дик замер, но не отступил, и его плечо, стояло между мной и Колином, как неприступная стена.

Колин остановился в двух шагах, покачиваясь, и от него несло бренди так густо, что меня замутило.

— Значит, вот так, — произнёс он, обводя мутным, расплывающимся взглядом мой наряд, кэб, Дика, парадный вход особняка и лакеев в ливреях. — Моя жена в шёлке и серебре прибыла на приём к леди Мельбурн, пока муж её… — голос его сорвался, и он судорожно сглотнул, борясь то ли с рыданием, то ли с тошнотой, — Ты ведь это сделала, Катрин? Ты! Ты отдала бумагу Бентли!

Я смотрела на него и молчала. Вокруг нас, медленно, как сгущается туман, собиралась толпа: лакеи, замершие у дверей, кучера, привставшие на козлах, дамы в вечерних платьях, джентльмены в цилиндрах, и на их лицах было то выражение, которое появляется у людей при виде чужого позора, смесь ужаса, любопытства и тайного облегчения, что это происходит не с ними.

— Ты украла мои бумаги! — Колин шагнул ближе, и голос его поднялся до хриплого крика, срывающегося на визг. — Ты натравила на меня Бентли! Ты разрушила мою жизнь! А теперь стоишь здесь, в платье, купленном на мои деньги, и улыбаешься!

— Колин, — спокойно заговорила я, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Вы пьяны. Вы стоите перед домом леди Мельбурн и кричите на свою жену на глазах у половины Лондона. Если в вас осталась хотя бы крупица того, что вы когда-то считали достоинством, уходите. Сейчас.

На мгновение в его глазах мелькнуло замешательство, словно мои слова пробились сквозь бренди и ярость, достигли какой-то уцелевшей части его сознания, которая ещё помнила, что значит стыд. Но только на мгновение, короткое, как вспышка спички, и тут же погасшее.

— Достоинство⁈ — он расхохотался. — Достоинство, от женщины, которая…

— Довольно, сэр.

Голос, прозвучавший за спиной Колина, был негромким, но таким властным, что Колин осёкся на полуслове и обернулся, покачнувшись. Позади него стоял джентльмен лет сорока пяти, высокий, сухопарый, в безупречном вечернем костюме. Я не знала его, но по тому, как подтянулись лакеи, как расступилась толпа, как выпрямился даже Дик, поняла, что передо мной стоял человек, чьё имя в этом городе весило больше любого титула.

— Вы позорите себя и эту улицу, сэр, — произнёс незнакомец, беря Колина под локоть с мягкой, но непреклонной хваткой, от которой Колин дёрнулся, как от ожога. — Позвольте проводить вас к вашему экипажу.

Колин попытался вырваться, но незнакомец держал крепко, а через секунду к нему присоединился лакей в ливрее, за ним другой, и Колина повели прочь от парадного входа.

Я стояла на тротуаре под взглядами нескольких пар глаз, и чувствовала как горят щёки. А затем сделала то, что была должна и чему научилась за эти недели, за эти бесконечные приёмы, визиты, улыбки и разговоры. Натянула на лицо улыбку, ту самую, которая стоила мне дороже любого платья мадам Лефевр, подняла подбородок и пошла к парадному входу.

Лестница всего три ступени, мраморный пол холла и лакей, распахнувший дверь.

— Леди Сандерс, — объявил он.

И я смело вошла, зная, что темой сегодняшнего вечера буду снова я.

Глава 26

На секретере, аккуратно разложенные миссис Грант, дожидались двенадцать конвертов, и по одному только их количеству, превышавшему обычную утреннюю почту, можно было судить о масштабе вчерашнего скандала. Новости в Лондоне распространялись быстрее чумы, и сцена у парадного входа леди Мельбурн, разыгранная Колином на глазах у нескольких десятков зрителей, к утру, вне всякого сомнения, обросла подробностями, которых в действительности не было, но которые делали историю значительно живописнее. Половина этих дам, я была уверена, приглашала меня не из симпатии и не из сочувствия, а из жгучего желания услышать подробности из первых рук, чтобы потом пересказать их за чаем в собственной гостиной, прибавив, разумеется, пару штрихов от себя.

Первый конверт оказался от миссис Лодис, с которой я не была знакома: приглашение на чаепитие в среду, изложенное в таких витиеватых выражениях, словно меня звали не на чай, а на аудиенцию у папы римского. Второй — от некоей леди Фэрбин, тоже незнакомой, приглашавшей на музыкальный вечер в пятницу. Третий от миссис Бимирт, которую леди Уилкс велела мне обходить стороной, но которая, видимо, решила предпринять вторую попытку, на сей раз формулировками ещё более сердечными, чем прежде. Остальные были от дам, которых я тоже не знала, и приглашения их, одно учтивее другого, отличались лишь датами и адресами, а суть была одна: приходите, покажитесь, дайте нам на вас посмотреть.

Без леди Уилкс я не собиралась принимать ни одного из этих приглашений. Достаточно того, что вчера на приёме несколько особо ретивых дам, сбившись в стайку у камина, обсуждали происшествие на крыльце в таких красках, что впору было продавать билеты, причём версия, дошедшая до меня через леди Уилкс, уже успела обрасти деталями, не имевшими никакого отношения к действительности: оказывается, Колин якобы замахнулся на меня тростью, Дик якобы достал нож, а я якобы упала в обморок.

Я отложила конверты и откинулась в кресле, закрыв глаза. Вчерашний вечер проплывал перед глазами, как театральная пантомима, в которой я была одновременно актрисой и зрительницей.

Леди Мельбурн встретила меня в зале сама, выйдя навстречу через полкомнаты, что само по себе было жестом, не оставлявшим сомнений ни у кого из присутствующих. Невысокая, полноватая, с живыми тёмными глазами и ещё не совсем угасшими следами красоты, которая в молодости, по слухам, сводила с ума половину Лондона, она взяла меня за обе руки, оглядела с головы до ног и произнесла негромко, но так, чтобы слышали ближайшие: