Юлия Арниева – Сделка равных (страница 62)

— Дорогая леди Сандерс, я в ужасе от того, что произошло у моего порога. Мужчина, не способный вести себя на людях, едва ли способен вести себя дома, и я полагаю, что церковный суд принял единственно верное решение.

Потом был герцог Кларенс, который, завидев меня через весь зал, двинулся навстречу своей обычной широкой походкой моряка, привыкшего к качающейся палубе, и приветствовал меня так громко и сердечно, словно мы были друзьями детства, а не людьми, встречавшимися дважды.

— Леди Сандерс! — загремел он на весь зал, и несколько дам у окна вздрогнули. — Слышал, ваш супруг устроил представление у входа. Мне жаль, что я при этом не присутствовал. Я бы лично вышвырнул его на мостовую, и поверьте, это было бы не самое худшее, что я с ним проделал.

Мне нравилась его грубость. Его прямолинейность, его громоподобный голос и полное отсутствие изворотов и недомолвок, которыми пользовались все остальные. Герцог Кларенс не маскировался. Он был тем, кем был: грубым, шумным, добродушным сыном короля, и в этом мире полутонов и полуправд его прямота действовала на меня как глоток свежего воздуха в душной комнате. Леди Уилкс рассказывала, что герцог уже десять лет живёт с актрисой из Друри-Лейн, миссис Джордан, открыто, не прячась и не стесняясь, и что у них шестеро детей, все незаконнорождённые, все носят фамилию Фитцкларенс, и что младшей, Элизабет, нет ещё и полугода. Что герцог вечно в долгах, что парламент отказывается увеличить ему содержание, потому что содержание положено на одного, а кормить приходится восьмерых, что кредиторы осаждают Буши-хаус с таким же упорством, с каким французы осаждают Мальту. И при всём при этом он обожал свою Дору, как он называл миссис Джордан, обожал детей и никогда, ни при каких обстоятельствах, не поднял руку на женщину.

Были и другие разговоры, более осторожные, более взвешенные, в которых каждое слово было обёрнуто в три слоя вежливости, из которых я выуживала крупицы полезного с усердием старателя, промывающего песок. Леди Каупер осведомилась о моём здоровье с такой заботой, словно я перенесла тяжёлую болезнь, а не скандал на крыльце. Мисс Стэплтон, ядовитая и неизбежная, подобралась ко мне во время ужина и прошипела, что леди Марчмонт считает мою историю позорной для всего сословия, на что я ответила, что леди Марчмонт имеет полное право на своё мнение, а я имею полное право его не разделять, после чего мисс Стэплтон удалилась с лицом, перекошенным от невысказанных гадостей.

А леди Уилкс, как всегда, была в своей стихии. Она порхала между группами гостей, как пчела между цветами, опыляя каждую нужной версией событий: Колин пьян, разорён и невменяем; Катрин держалась героически и что не каждая…

Мои воспоминания прервал стук в дверь. Миссис Грант вошла с подносом, на котором стоял кофейник, и ещё одним конвертом, который, видимо, пришёл с утренней почтой позже остальных.

— Почтовый дилижанс, миледи. Из Кента.

Я взяла конверт, сломала печать и развернула лист. Почерк был мне знаком, хотя я видела его лишь однажды, в памяти Катрин: крупный, с характерным наклоном вправо и аккуратными, почти каллиграфическими заглавными буквами. Эдвард.

'Дорогая сестра,

Должен признаться, известия, принесенные тобою, поначалу показались мне плодом расстроенного воображения, однако проверка фактов в церковном суде Лондона подтвердила худшее. Безрассудство Лидии и низость лорда Роксбери нанесли нам удар, от которого семья оправлялась бы десятилетиями, если бы не твоё благоразумие.

Матушка, узнав о падении Лидии, слегла в горячке. Сама же виновница не сочла нужным отрицать своей вины, да и как бы она могла, когда приговор суда стал достоянием гласности?

Я внял твоему совету действовать без промедления. И мне удалось найти человека, способного удержать Лидию в узде и избавить нас от её присутствия в Кенте и столице. Это мистер Томас Грантэм, вдовец из Нортумберленда. Он джентльмен из доброй, хотя и обедневшей семьи, и приданое Лидии, поможет ему поправить состояние его поместья. Ему сорок два года, он не имеет детей и обладает достаточным жизненным опытом, чтобы обеспечить нашей сестре тихую жизнь вдали от соблазнов, коим она так легко поддалась. Они обвенчались три дня назад и уже отбыли на север.

Что касается лорда Роксбери, то его более не будут рады видеть в нашем доме. Мне стало известно из надежных источников, что помимо морального падения, он близок к полному разорению. Теперь я горько сожалею, что наш покойный отец, ослепленный титулом, доверил твою судьбу столь никчемному человеку.

Теперь о делах. Я прочёл твоё предложение касательно поставок для флота с величайшим интересом. Времена тяжелые, и я, как глава рода, готов послужить Отечеству и нашей семье. Если твои связи в Лондоне столь прочны, как ты пишешь, я немедленно распоряжусь перенастроить станки на грубое плетение.

Буду ждать твоего приглашения в Лондон. Я готов приехать в любое удобное для тебя время и встретиться с теми людьми, которых ты сочтёшь нужным мне представить. Полагаю, интересы Морганов ныне едины как никогда.

Твой преданный брат, Эдвард Морган'.

Я опустила письмо на секретер и несколько секунд сидела, глядя на лист, на котором ровным почерком Эдварда Моргана была изложена капитуляция. Мой расчёт оказался верен: ни совесть, ни родственные чувства, ни даже стыд за те показания, которые он дал против меня, не изменили бы его мнения. А вот мануфактура, работающая в три четверти мощности, и контракт с Адмиралтейством, пахнущий спасением, заставило Эдварда взять перо и написать «твой преданный брат». Впрочем, жадность всегда была более надёжным союзником, намного надёжнее благородства, потому что благородство отступает перед страхом, а жадность не отступает ни перед чем.

Однако как бы то ни было, теперь Лидия замужем, спешно обвенчана с обедневшим вдовцом из Нортумберленда и отправлена на север. Я красочно представила себе сестрицу в сыром каменном доме посреди нортумберлендских пустошей, вдали от бальных зал, модисток и сплетен. Лидия наверняка сейчас в бешенстве от унижения. Она, которая так ловко плела интриги в гостиных, теперь будет плести чулки у камина в Нортумберленде, и единственным её зрителем станет мистер Грантэм. Мне стало почти жаль беднягу, но, может статься, у него и впрямь хватит опыта и терпения приструнить нашу сестрицу, а если нет, что ж, это уже его забота.

Но главное: семья признала вину Лидии. Тихая свадьба без гостей, высылка в глушь — всё это ляжет на стол парламентского комитета как улика, которую не нужно объяснять.

Я улыбнулась, сложила письмо и убрала его в ящик секретера. Потом позвонила в колокольчик.

— Джейн, передайте Дику, пусть готовит экипаж. И скажите Мэри, что через десять минут выезжаем в Саутуорк.

— Экипаж, миледи? — Джейн слегка замешкалась на пороге. — Тот, что Дик пригнал вчера?

Дик, выполняя мою просьбу, нашёл и купил подержанную карету, лёгкую, двухместную, с откидным верхом, тёмно-зелёную, без герба и без излишеств, но вполне приличную для поездок по городу. Обошлась она в пятьдесят пять фунтов вместе с парой гнедых, не самых молодых, но крепких и послушных, которых Дик отобрал лично на Смитфилде. Лошадей он поставил в конюшне при доме, маленькой, на три стойла, которая до нашего приезда пустовала и использовалась миссис Грант для хранения садового инвентаря. Конюх нам, конечно, не помешал бы, но Дик заявил, что с двумя лошадьми управится сам, что касается козел, то пока он будет править, а со временем посадит одного из своих людей, когда подберёт надёжного.

— Да, Джейн. Тот самый.

Через четверть часа мы катили по Кинг-стрит в собственном экипаже, и ощущение это, простое и, казалось бы, пустяковое, доставило мне удовольствие, непропорциональное событию. Больше никаких наёмных кэбов с продавленными сиденьями и кучерами, норовящими содрать лишний шиллинг. Собственные лошади, собственная карета, собственный кучер в лице Дика, который правил так уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался.

Мэри сидела напротив, прижимая к груди сумку с тетрадями, и по её лицу было видно, что собственный экипаж произвёл на неё впечатление не меньшее, чем на меня, хотя она старательно делала вид, что ничего особенного не происходит.

Дорога через мост заняла дольше обычного: на середине столкнулись две телеги, и кучера, побросав вожжи, ругались так вдохновенно и так изобретательно, что Дик, притормозив, с интересом заслушался. И прежде чем объехать их по краю, прижал нашу карету к перилам так близко, что я невольно вцепилась в борт. Но всё обошлось, и через полчаса мы уже въезжали во двор пивоварни.

На пивоварне всё шло своим чередом. Я успела переговорить с Эббот, проверила ведомости, обсудила с Коллинзом ремонт третьей печи и приступила к осмотру первой партии новых ящиков. Но не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил экипаж, из которого, запыхавшийся и сияющий, как начищенный пенни, выбрался Финч.

— Леди Сандерс! — он замахал рукой, даже не потрудившись отряхнуть пыль с сюртука. — Я нашёл! Нашёл, и вы должны это увидеть!

— Что нашли, мистер Финч?

— Здание, леди Сандерс! Солодовня, буквально в ста шагах отсюда, за углом, на Стони-лейн.

— Солодовня, — повторила я. — Почему она продаётся?