Юлия Арниева – Сделка равных (страница 60)

На пивоварне всё шло своим чередом. Я прошлась по цеху, осматривая печи. Пока все шесть работали почти исправно, кирпичная кладка держалась, хотя в двух местах я заметила тёмные пятна копоти на швах, означавшие, что раствор между кирпичами начал крошиться от постоянного жара.

— Третья, — буркнул Коллинз, не оборачиваясь, — стала дурить, миледи. Дымоход забился сажей, тяга пропала, кладка в верхнем ряду пошла трещинами. Если не починить, через неделю развалится, и хорошо если без огня.

— Сколько потребуется на ремонт?

— Дня три, если кузнец с Бермондси не подведёт с колосниками. Пять, если подведёт. А он подведёт, миледи, потому что подводит всегда, и я его каждый раз предупреждаю, а он каждый раз обещает, и каждый раз одно и то же.

— Три дня без одной печи — минус сто семьдесят фунтов готового продукта. — Я прикинула в уме и вздохнула. — Чините, но остальные пять, Коллинз, должны работать без перебоев.

Коллинз кивнул, и вернулся к своей больной печи, а я стояла посреди цеха, глядя на закопчённые стены, на ряды лотков с тёмным, подсыхающим мясом, на рабочих, которые двигались между столами с привычной размеренностью людей, знающих своё дело, и думала о том, что мне совершенно не хочется ставить здесь дополнительные печи. Это здание принадлежало Интендантству. После вчерашнего разговора с Бейтсом, после его «всё-таки вы…» и слишком лёгкого согласия с идеей Хейса, любое улучшение, сделанное мною здесь, при неблагоприятном повороте достанется тому, кто займёт моё место. Я конечно же ожидала такого исхода, но не думала, что он наступит так скоро…

Эббот я нашла как всегда в кабинете над ведомостью, и по тому, как были сжаты её губы, по тому, как резко она водила пером по бумаге, я поняла, что случилось нечто, выходящее за пределы обычных неурядиц.

— Мисс Эббот, как дела?

— Дела, леди Сандерс, были бы превосходны, если бы поставщик овощей не решил, что мы здесь содержим конюшню. — Она развернула ко мне тетрадь и ткнула пером в строчку. — Утренняя доставка. Две телеги, как обычно. Морковь, лук, капуста, всё по ведомости, всё взвешено и принято. А потом Хэнкок, спасибо ему и его носу, заглянул в третий мешок и обнаружил, что под морковью щедро наложена кормовая дрянь, которой место в коровьем стойле, а не в моей ведомости.

— Случайно?

— Я бы хотела так думать, — Эббот поджала губы ещё плотнее, отчего лицо её приобрело выражение капкана, готового захлопнуться, — но скотский корм не оказывается в мешке с морковью сам по себе. Его туда кто-то положил. Мы высыпали все мешки, перебрали каждый корнеплод, выбрали негодное и отправили обратно с запиской, в которой я изложила своё мнение о поставщике.

— Вы всё сделали правильно, мисс Эббот. Сколько потеряли?

— Около сорока фунтов. Не критично, но неприятно. Остальное чисто, я перепроверила каждый мешок дважды.

— Хорошо. Я сообщу мистеру Бейтсу, но боюсь не в его власти исправить жадность людей и нам теперь придётся перепроверять каждый мешок.

Эббот кивнула и вернулась к своим цифрам, а я вышла, оставив её наедине с ведомостью, испорченной кляксой и собственным бешенством, которое, впрочем, у Эббот всегда было продуктивным: злясь, она считала точнее.

Хэнкок обнаружился во дворе, где он, засучив рукава до локтей, распекал возчика, привезшего дрова для печей и имевшего наглость свалить их не у поленницы, а прямо посреди двора, загородив проход к разгрузочному помосту. Завидев меня, он оставил возчика в покое, стянул кепку, сунул её под мышку и подошёл, утирая лоб тыльной стороной ладони.

— Хэнкок, — я протянула ему сложенный вдвое лист, — Бейтс наконец прислал размеры ящиков.

Он развернул лист, повертел его так и этак, нахмурился и ткнул пальцем в столбец цифр.

— Это длина?

— Длина, ширина, высота, — я указала на каждую строчку. — Вот здесь, здесь и здесь.

Хэнкок кивнул, запоминая цифры с цепкостью, с какой запоминают люди, привыкшие обходиться без бумаги.

— Ясно, миледи. Длина, ширина, высота. Дюймовая доска пойдёт?

— Да, дюймовой доски хватит и пусть использует сосну или ольху, что-нибудь лёгкое, но достаточно прочное, чтобы не расколоть при падении с трёх футов. И, как и обсуждали ранее никаких зазоров. Доски в шпунт, плотно, снаружи смола. Внутрь смолу не пускать, туда пойдёт вкладыш из вощёной бумаги. Бумагу пропитываем воском сами, я объясню, как это сделать. Воск купи у свечника на Бермондси, бумагу у Типпинга, его брат на мельнице в Дартфорде. Выдели одного человека, пусть только этим и занимается.

Хэнкок кивнул и ушёл к плотникам, а я осталась стоять во дворе, привалившись к тёплой кирпичной стене, и думала о том, каких ошибок мне стоил этот урок.

Первые ящики я заказала с зазорами между планками, чтобы воздух гулял и мясо досыхало. Всё разумно, всё логично, и всё совершенно непригодно для корабельного трюма, о чём я, погружённая в технологию сушки, попросту не подумала. Крысы, сырость, солёная вода, плесень — мои ящики со щелями были для трюма не тарой, а приглашением к обеду. Бейтс, увидев их на причале распорядился переложить всё в мешки, а мешки запихать в стандартные просмолённые бочки, как издавна поступали с сухарями и солониной, после чего написал мне деликатную, почти извиняющуюся записку. Записка была вежливой, но я прочитала между строк то, что там было написано невидимыми чернилами: вы умная женщина, леди Сандерс, но море не пивоварня, и здесь свои законы.

Пришлось погрузиться в детали, которые раньше казались мне чужой заботой. Я расспросила Дика о том, как хранят провизию на кораблях, заставила его описать трюм, от крысиных нор до конденсата на переборках, и провела два вечера за чтением руководства по корабельному хозяйству, которое одолжила у Бейтса, и которое было написано таким языком, словно автор поставил себе целью сделать скучное невыносимым. Но из этой скуки родилось решение. Ящик должен быть глухим, как бочка, без единой щели. Снаружи его нужно обработать горячей смолой, которая, застывая, превращается в гладкое, твёрдое покрытие, похожее на лак, непроницаемое ни для воды, ни для крысиных зубов. Но смола воняет, и мясо, запертое рядом с просмолёнными стенками, через неделю будет на вкус как палубная доска. Значит, между мясом и деревом нужна прослойка, не пропускающая запах, а для этого прекрасно подойдет вощёная бумага. Обычные листы, пропитанные расплавленным пчелиным воском, какие используют аптекари для упаковки порошков, табачники для хранения табака и свечники для обёртки товара. В готовом виде её продавали поштучно, за пенни за лист, а в промышленных количествах никто не производил, но в этом-то и заключалась прелесть: ничего сложного, котёл с воском, бумага, пара рук, и мы можем делать столько, сколько нужно, прямо здесь, на пивоварне.

И раз уж дело дошло до такой обстоятельности, раз каждый ящик теперь будет изготовлен по спецификации Адмиралтейства, промазан, выложен вощёной бумагой и загружен продуктом, за качество которого я отвечаю головой, я решила, что на каждом ящике должно стоять клеймо. Не фамилия: Морган сейчас на слуху у всего Лондона, и не с лучшей стороны, а Сандерс мне не принадлежит и, бог даст, скоро перестанет иметь ко мне какое-либо отношение. Нет, мне нужен был свой знак, не привязанный ни к мужу, ни к скандалу, ни к прошлому, знак, по которому любой баталер и капитан узнает, откуда пришёл этот груз, и будет знать, что внутри именно то, что обещано.

Я думала об этом почти неделю, изрисовав в кабинете несколько листов бумаги вариантами, один нелепее другого, пока однажды вечером, листая газету, не наткнулась на заметку о ремонте маяка на скалах Эддистон, и не рассмеялась так, что Мэри, сидевшая с книгой на диване, вздрогнула и уставилась на меня с тревогой.

Маяк Эддистона. Эддистон — Эдисон. Свет во тьме. Человек, который изобретёт лампочку, ещё не родился и не родится ещё лет пятьдесят, но маяк, носящий почти то же имя, уже стоит на скалах у Плимута и спасает корабли от гибели. Ирония, которую не оценит ни одна живая душа в этом столетии, кроме меня, и именно поэтому она была идеальна. А для всех остальных — маяк, символ, понятный каждому моряку: свет, безопасность, надёжность.

Лучшего знака для поставщика флота не придумаешь. В центре округлая колба, внутри неё послушной петлей замерла нить накаливания — тонкий росчерк из будущего, который в этом веке сочли бы странной иероглификой. Но стоило поднять взгляд выше, и колба превращалась в основание башни, увенчанной строгим, почти аскетичным куполом маяка с острым шпилем.

Я усмехнулась собственным мыслям, тряхнула головой, отгоняя фантазии об электричестве, которому ещё предстояло дождаться своего часа, и вернулась к делам насущным. Обошла цех ещё раз, проверила последние лотки в печах, перекинулась парой слов с Барнсом, который резал мясо молча и сосредоточенно, как человек, нашедший в жизни своё призвание и не собирающийся его терять, попрощалась с Коллинзом, буркнувшим в ответ что-то нечленораздельное, кивнула Эббот, которая кивнула в ответ, не поднимая глаз от ведомости, и вышла к воротам.

Кэб ждал у новых ворот, которые плотники повесили взамен сгоревших ещё на прошлой неделе и которые Хэнкок, не доверяя чужой работе, лично проверял каждое утро, дёргая за створки так, словно хотел вырвать их из петель. Мэри уже сидела внутри, с холщовой сумкой на коленях и закрытыми глазами, и по тому, как она вздрогнула, когда я открыла дверцу, было ясно, что она дремала. Дик стоял у подножки, проверяя крепление колеса, как я велела ему делать перед каждым выездом. Убедившись, что всё на месте, он помог мне подняться, сел рядом с кучером, и мы тронулись.