Юлия Арниева – Сахарная империя. Цена перемен (страница 12)

Внизу уже просыпалась жизнь: глухо стукнула печная заслонка, где-то на заднем дворе провизжала несмазанным колесом тележка угольщика, по коридору первого этажа торопливо простучали шаги. Эти привычные звуки отзывались в груди странным успокоением, они усыпляли лучше любых доводов, которыми я безуспешно пыталась заставить себя уснуть накануне.

Откинув одеяло, я ступила босыми ногами на прохладный пол, накинула теплый халат и, не зажигая свечи, подошла к зеркалу.

В сером сумраке из амальгамной глубины на меня взглянула женщина с распущенными волосами и бледным, почти чужим лицом. Только полгода назад я вырвалась из капкана. Вырвалась с боем, через церковный суд, Палату лордов, Ньюгейт и ядовитые газетные столбцы, заплатив за свободу такую цену, какую в этом веке женщины платят редко. И вот теперь, едва отдышавшись, я собственными ногами шла обратно под власть мужа, которую английский закон по-прежнему ставил выше любой женской воли.

Я отошла от зеркала к окну, коснувшись лбом холодного стекла. За ним угадывались смутные очертания лондонских крыш.

Да, на этот раз я обезопасила себя настолько, насколько это вообще было возможно. Семь страниц брачного соглашения, выверенных Финчем до последней запятой. Траст, до которого без моей личной подписи никому не дотянуться. Аренда норфолкских земель, оформленная еще до венчания. Раздельное хозяйство, неприкосновенность покоев, право на собственный штат прислуги Бумажная крепость, выстроенная по всем правилам осадного искусства.

Но законы-то оставались всё теми же. Случись что, любой судья в этом королевстве сначала выслушает мужа и лишь затем, поморщившись, снизойдет до жены. Бумага защищает ровно до тех пор, пока обе стороны согласны её читать. А той единственной вещи, на которой в действительности держится всякий союз, ни в один параграф не впишешь... доверие не скрепляют печатью.

Я доверяла Хавершему ровно настолько, насколько разумно доверять умному, циничному и скучающему старику, нашедшему в моей сумасшедшей затее последнее в жизни развлечение. Но выбор я сделала сама, никем не понуждаемая, и этот риск принимала так же, как принимала его, подписывая первый контракт с Адмиралтейством: взвесив все «за» и «против» и не оглядываясь назад.

«Не трясись, внученька, — вдруг отчетливо вспомнился тихий голос, и мне показалось, будто бабушка снова поправляет на мне воротник куртки. — Глаза боятся, руки делают». Она ведь выходила замуж в восемнадцать, уезжала в чужую деревню, к незнакомой строгой свекрови, с маленьким чемоданом и ничего, выстояла. Да еще и деда, по ее собственному выражению, со временем выдрессировала так, что тот без нее дышать не мог.

Губы сами собой тронула улыбка. Уж с одним язвительным графом я как-нибудь совладаю

Резкий щелчок дверной ручки заставил меня обернуться. Джейн вошла в комнату, толкая дверь бедром, — в руках она бережно несла тяжелый фаянсовый кувшин, от которого валил густой белый пар. Увидев меня, стоящую у окна в полумраке, горничная вздрогнула и едва не плеснула кипятком на ковёр.

— Миледи! Вы уже поднялись... а я думала... ох, простите. — Джейн поспешно пристроила кувшин на умывальный столик и присела в торопливом книксене. — Вода готова. И миссис Грант велела передать, что завтрак подадут в малую столовую через полчаса. Лёгкий, как вы просили.

— Спасибо, Джейн. Начнём.

Сборы затянулись на добрых два часа, превратившись в безмолвный ритуал. Теплая вода из кувшина, тонкий шелк чулок, едва ощутимо покалывающий кожу, и короткий корсет. Джейн затягивала шнуры с несвойственной ей суровой сосредоточенностью, прикусив губу и поминутно отступая на шаг, чтобы проверить, ровно ли легла линия.

Затем настал черёд платья. Тяжёлый атлас тёплого молочного цвета лёг на плечи прохладной, скользящей волной, зашуршав по нижним юбкам. Высокая талия, узкие рукава, перламутровый жемчуг и белоснежное брюссельское кружево по вырезу и подолу — четыре французские швеи мадам Лефевр колдовали над этим нарядом три недели.

Пока Джейн тихонько звякала шпильками, выкладывая локоны вокруг нитки жемчуга, я смотрела на свое отражение и думала, что мои настоящие гости сейчас далеко от Кинг-стрит. И будь моя воля, я позвала бы на венчание совсем других людей. Миссис Хэнкок с мужем и серьёзным маленьким Эдди. Барнса с его басом и верных его раздельщиков. Старика Коллинза, который наверняка явился бы в собор в своём любимом сюртуке, пропахшем печным жаром, и весь обряд ворчал бы под нос, что в храме тяга дурная и свечи чадят. Финча, Линча, Морриса... Людей, рядом с которыми мне не нужно было держать лицо и вымерять каждый вздох.

Но притащить их в Сент-Джордж, под безжалостные лорнеты и брезгливое перешёптывание, заставить весь день стоять навытяжку среди знати, взирающей на них как на грязь, — дурная вышла бы благодарность за преданность.

Но праздник у них все равно будет. Мэри с миссис Грант уже всё подготовили, и в большом цеху солодовни сегодня к полудню накроют столы. Там будут и запечённые окорока, исходящие соком под румяной коркой, и горячие мясные пироги — Бриггс с подручными пёк их со вчерашнего вечера; настоящий белый хлеб, какой в рабочих семьях режут только по большим праздникам. Тушёная капуста с луком в огромных чанах, яблочные пироги с корицей и подогретый эль с мускатом для мужчин. И, конечно, засахаренные яблоки для детворы, которая к вечеру слетится со всего квартала.

Воображение нарисовало, как Коллинз, отдуваясь, провозглашает тост за здоровье хозяйки, как Барнс ревёт песню, перекрывая гул Сауторка, а Лукас тайком таскает с блюда четвертый пряник. И этой картины я впервые за всё утро улыбнулась

— Вот так и стойте, миледи, — пробормотала Джейн, осторожно закалывая последнюю шпильку на затылке. — С такой улыбкой хоть сейчас под венец.

В дверь трижды постучали. Этот стук я узнала прежде, чем из-за дубовой створки донёсся голос брата:

— Катрин! Кареты поданы. Леди Уилкс прислала уже третьего посыльного, и если мы не выедем через четверть часа, она, клянусь, явится сюда сама и повезёт тебя в церковь верхом на этом несчастном мальчишке-груме.

— Иду, Эдвард. — Бросив последний взгляд на свое отражение, я расправила кружево у выреза и решительно толкнула дверь.

Брат ждал в коридоре, расхаживая взад-вперед. Непривычно парадный, в новом тёмно-синем фраке и с так туго повязанным шейным платком, что тот явно мешал ему дышать. Увидев меня, Эдвард умолк на полуслове. Его лицо на миг разгладилось, в глазах промелькнуло что-то подкупающе тёплое, чего он, по привычке мужчин Морганов, тут же устыдился и скрыл за напускной строгостью.

— Ну... — он негромко кашлянул, церемонно предлагая мне локоть. — Отец бы сейчас точно раскурил трубку и сказал, что ты разоришь нас всех на одном только брюссельском кружеве.

Внизу, в полумраке холла, нас уже ждала Агнес. В шелковом платье цвета спелой сливы, раскрасневшаяся и взволнованная, кажется, в сто раз сильнее самой невесты, она всплеснула руками и восторженно ахнула:

— Прекраснейшая графиня во всей Англии!

Она окончательно запуталась в приготовленных поздравлениях и под конец просто крепко стиснула мои пальцы. Миссис Грант, выпрямившись у дверей со своей неизменной связкой ключей на поясе, оглядела мой наряд с головы до ног придирчивым взором. Найдя смотр удовлетворительным, она позволила себе исполненный глубокого достоинства кивок, хотя глаза у неё при этом подозрительно блестели.

Позавтракать толком так и не удалось. В малой столовой мы провели от силы минут десять: затянутый корсет не располагал к обильной трапезе, да и кусок в горло не лез. Я лишь пригубила горячий чай, пока Эдвард, то и дело сверяясь со своими карманными часами, наскоро управлялся с холодной говядиной и подгонял Агнес. Как только с этой торопливой передышкой было покончено, мы наконец двинулись к выходу.

Ночью ударил настоящий мороз, редкий для дождливого Лондона; белый иней посеребрил чугунные решётки ограды, лужи на мостовой схватились хрустальным льдом. Лошади у крыльца нетерпеливо переступали, выдыхая в сырость утра густые клубы пара.

На упряжи белели пышные свадебные банты, а кучера, по старому обычаю, повязали на кнуты атласные ленты. Дик, непривычно затянутый в новенькую ливрею, распахнул передо мной дверцу экипажа с такой каменной торжественностью, которая шла ему примерно так же, как старому Коллинзу придворный менуэт.

Пряча улыбку, я поднялась по откидной подножке и скользнула внутрь экипажа. Под ноги мне сразу подтолкнули меховую полость, под которой уже угадывалось приятное тепло скрытой там угольной грелки.

Через секунду колёса с хрустом заскрипели по подмёрзшей грязи. Стылый, заиндевелый Лондон медленно поплыл за стеклом кареты: кружевные наплывы измороси на перилах, сизые дымки над крышами, стоящие ровными столбами в неподвижном воздухе, торговка каштанами у жаровни на углу, кутающаяся в шаль... Прохожие на тротуарах оборачивались вслед нашему свадебному поезду и провожали его долгими взглядами.

У Ганновер-сквер кареты пошли плотной вереницей, движение замедлилось, и уже за квартал до церкви сквозь стук копыт донесся нарастающий гул. Стало ясно: тихим это венчание не будет.

У портика Сент-Джордж набились зеваки. Несмотря на мороз, у ступеней выстроилось десятка четыре человек: кухарки, выскочившие в одних чепцах, подмастерья в грязных фартуках, лоточники, пара укутанных в шали старух, которые, судя по их хищным и деловитым лицам, не пропускали в этом приходе ни одного венчания последние полвека. Мальчишки свистели, протискиваясь между колес, кто-то звонко выкрикнул: «Невеста!» — и десятки лиц разом повернулись к нашей карете.