Юлия Арниева – Сахарная империя. Интересы короны (страница 10)
— Спасибо, миссис Грант... за всё. И тоже идите отдыхать, сегодня был слишком длинный день.
Она коротко, с достоинством присела в поклоне. В тусклом свете подсвечника её лицо на мгновение смягчилось, теряя привычную маску суровости.
— Доброй ночи, миледи, — негромко ответила она и, дождавшись моего кивка, зашагала прочь. Вскоре стук её каблуков по каменным плитам постепенно затих в глубине дома.
Я на мгновение замерла, слушая эту тишину и то, как за дверью едва слышно звякнула миска — Дик принялся за еду.
Снова мысленно возвращаясь к Ричарду Форду. Я вспоминала его оценивающий взгляд, паузы в его речи, что длились на полтона дольше, чем того требовали приличия. Люди его склада — холодные, расчетливые кукловоды с Боу-стрит — никогда и ничего не делают без веской причины. И тот факт, что Гал, цепной пес магистрата, явился в особняк Колина, прикрываясь моим именем, окончательно расставлял фигуры на доске.
Меня подставили с ювелирной точностью лишь для того, чтобы тут же «спасти» и вытащить из петли. Но зачем? Какую цену Форд собирается предъявить к плате за это избавление? Отсутствие ответа раздражало сильнее, чем сам страх...
Я медленно поднималась к себе, стараясь не шуметь. Дом замер, погрузившись в чуткое оцепенение, которое бывает только перед рассветом. Мои шаги по ковровой дорожке лестницы казались оглушительными, а тени от свечи плясали на стенах, напоминая о притаившихся по углам вопросах, на которые у меня пока не было ответов.
В спальню я вошла, когда часы в холле глухо пробили три. Легла сразу, не снимая халата — сил хватило только на то, чтобы сбросить туфли. Даже не успела толком вытянуться на постели, почувствовать прохладу простыней: темнота накрыла сразу, как это бывает после дней, когда тело израсходовало себя до последнего.
Глава 5
Меня разбудил настойчивый стук. Я приподнялась на локте, щурясь от света, что уже вовсю хозяйничал в щелях между шторами, и попыталась понять, который час — судя по широкой полосе солнца, успевшей добраться до середины половицы, было никак не меньше восьми.
— Миледи, — негромко проговорила Джейн из-за двери, — завтрак будет подан через полчаса. Вы просили разбудить.
— Да, иду.
Шаги за дверью стихли. Я ещё с минуту лежала, глядя в потолок, потом всё же встала, подошла к окну и одним рывком одёрнула штору. Утренний свет хлынул в комнату, тёплый и пыльный, пропитанный запахом нагретого дерева и летней сухостью, которая скапливается в спальнях за ночь. Сад за стеклом жил своей невозмутимой жизнью: трава ещё блестела от росы, старая акация замерла в полной неподвижности, и только где-то в кустах шиповника возился дрозд. Никаких похорон, никаких кузенов с их гладкими речами — только солнце, сад и птица, занятая своим делом.
Я постояла минуту, глядя на этот покой, потом отвернулась и подошла к столику для умывания. Вылила в таз воду из кувшина; Джейн оставила его с вечера, за ночь вода успела остыть, и её прикосновение к лицу вышло неожиданно бодрящим.
У зеркала я задержалась чуть дольше обычного. Две бессонные ночи давали о себе знать: тени под глазами, заострившиеся скулы, а кожа приобрела серовато-бледный оттенок, который в романах называют «благородной бледностью», а в жизни означает просто усталость. Поморщившись, я отошла в сторону.
Дорожное платье из тёмно-синего сукна лежало готовым на кресле — Джейн расстаралась, даже пуговицы начистила до блеска. Одеваясь, я думала о Генри Сандерсе. Лакей Колина не стал бы лгать, полагаю, он был не в том положении. А значит, Генри был у кузена за день до его гибели и солгал мне у коронера без малейшей запинки. Зачем? Зачем вступать в права на разорённое наследство? Только ради титула? Но он обосновался в Америке... или же намерен остаться здесь? Вопросы множились с каждой застегнутой пуговицей, а ответы ускользали.
Бросив последний взгляд на своё отражение, я осталась довольна: строгое платье сидело безупречно, а бледность и заострившиеся черты лица довершали образ горюющей вдовы так убедительно, что ни у кого не возникло бы лишних вопросов.
Подхватив дорожную накидку, я вышла в коридор. Мэри уже стояла у своей двери, тоже в дорожном платье, с накидкой, перекинутой через руку, и небольшим саквояжем у ног. При моём появлении она вскинула голову и тотчас приметила что-то в моём лице.
— Дик вернулся, — сказала я прежде, чем она успела открыть рот. — Ночью, через заднюю дверь.
Мэри не ответила, лишь шумно, со свистом выдохнула, словно у нее из груди выбили весь воздух. Она рывком подхватила саквояж и, забыв о приличиях, первой бросилась вниз по лестнице. Я поспешила за ней, слыша, как гулко отдается в пустом коридоре стук ее каблуков.
У самой двери каморки она внезапно притормозила, пропуская меня вперед — то ли из остатков привычки, то ли от внезапного страха перед тем, что увидит внутри. Дверь была приоткрыта. Дик сидел на кровати, привалившись спиной к стене и безучастно изучая трещину на потолке. При нашем появлении он дернулся, пытаясь принять подобающий вид, но тут же побледнел и скривился от боли в боку.
— Не вставай, — велела я, отрезая всякую попытку к церемониям.
Только тогда Мэри переступила порог. Саквояж с глухим стуком выпал из её ослабевших пальцев прямо на пол. Она замерла, глядя на Дика — на его заплывший глаз, на багровую скулу, — и её губы медленно сжались в тонкую линию.
— Посмотрите-ка на него, — проговорила она наконец, и голос её звенел от гнева, за которым едва скрывалось облегчение. — Герой... вернулся-таки.
Она шагнула к кровати, бесцеремонно схватила его за подбородок и повернула его голову к свету. Дик попытался отстраниться, но куда там — Мэри держала крепко.
— И где же это выдают такие медали, Дик Дорс? — она почти прошипела это ему в лицо. — В какой канаве ты нашёл этот кулак? Ты о миледи подумал?
— Споткнулся, — прохрипел Дик, не меняя каменного выражения лица, хотя в глазах у него на мгновение промелькнуло нечто похожее на растерянность перед этим напором.
— Споткнулся, — повторила она, и в этом слове было столько яда, что хватило бы на целую аптеку. — Ну разумеется. Весь Лондон ходит прямо, и только Дик Дорс…
— Мэри, — осадила я её.
Та умолкла, но продолжала сверлить Дика взглядом, в котором ярость мешалась с такой отчаянной, болезненной заботой, что воздух в тесной каморке, казалось, наэлектризовался. Дик отвел глаза, непривычно смущенный, и потянулся здоровой рукой к краю одеяла, словно пытаясь прикрыться от её гнева.
— Как бок? — спросила я, подходя ближе.
— Терпимо, миледи. — Он помолчал, косясь на Мэри, которая всё ещё тяжело дышала рядом. — Жжёт только. Будто каленым железом приложили.
— Будет жечь ещё дня три. Повязку сам не трогай, сменю, когда вернёмся. — Я взяла со стола пустую кружку: нужно будет велеть Грант приготовить ещё настоя. — Сразу после завтрака мы выезжаем в Кент на похороны виконта, но задерживаться там я не намерена. Два дня — это крайний срок. А ты поправляйся.
Дик молча кивнул, провожая нас взглядом, в котором сквозила непривычная для него покорность.
Мы вышли из каморки. В узком коридоре, ведущем к столовой, было прохладно, и этот сквозняк помог окончательно стряхнуть ночное оцепенение. Мэри шла следом, на ходу остервенело оправляя манжеты и пытаясь вернуть лицу подобающее спокойствие, хотя её пальцы всё ещё заметно дрожали.
В малой столовой миссис Грант уже завершала последние приготовления. На белой скатерти теснилось всё, что полагалось к обычному утреннему столу в приличном доме: под плотной льняной салфеткой лежали горячие яйца, рядом на оловянном блюде розовела холодная ветчина, нарезанная почти прозрачными ломтями. Миссис Грант выставила масло в фарфоровой маслёнке, свежий хлеб с хрустящей коркой и небольшую баночку смородинового желе.
Я налила чай себе, затем Мэри. Придвинула блюдо с ветчиной и взяла свежий номер «Морнинг Пост», лежавший поверх стопки утренней почты. Нужное отыскалось на третьей полосе. Коротко, в три скупые строчки, без всякого заголовка — заметка примостилась в самом низу, зажатая между объявлением о продаже жеребца и анонсом новой пьесы в Ковент-Гардене.
— Что пишут, миледи? — осведомилась Мэри, сосредоточенно намазывая хлеб маслом.
— Пишут, что я на свободе. — Я перелистнула страницу назад. — Когда меня арестовывали, они не поскупились на целый столбец на первой полосе. С подробностями расписали и бракоразводный процесс, и Ньюгейт, и даже фасон платья, в котором меня вывели из дома. — Я отложила газету.— Лондон всегда умел расставлять акценты.
Мэри сочувственно поджала губы:
— Несправедливо это, миледи.
— Зато предсказуемо, — ответила я и взялась за яйцо. — Сплетни и дурные вести всегда занимают первую полосу. Оправдание же ютится на третьей, между лошадьми и театром.
Мэри сдержанно хмыкнула в ответ, и некоторое время мы ели в тишине, прерываемой лишь перезвоном серебряных ложек о фарфор. За окном окончательно проснулась Кинг-стрит: послышался перестук копыт одинокого всадника, кто-то звонко окликнул соседа через дорогу, а пронзительный детский голос что-то потребовал, не заботясь о приличиях. День разгорался, обещая быть душным и пыльным.