Юлия Арниева – Сахарная империя. Интересы короны (страница 9)

После чего я коснулась смоченной в спирте тканью краёв раны, Дик резко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы и выругался по-флотски — совсем тихо, почти беззвучно, одними губами, — но не шелохнулся.

— Возьми в рот, — я протянула ему плотно свёрнутый кусок полотна. — Покрепче.

Он взял ткань, глядя на меня с нескрываемым изумлением и недоверием, которое он всё же пытался подавить из остатков вежливости. Однако послушно сжал челюсти, фиксируя ткань между зубами, и приготовился терпеть.

Первый стежок оказался самым трудным. Кожа поддавалась совсем иначе, чем ткань — она была живой, плотной и ощутимо пружинила под иглой. Нужно было выдержать правильный угол: войти не слишком мелко, чтобы нить не прорезала край, и не слишком глубоко, захватывая обе стороны равномерно.

Это ощущение пробило брешь в настоящем. На мгновение перед глазами всплыл не тусклый лондонский подсвечник, а низкая лампа в дедовском доме, кухонный стол и окровавленный бок лайки. Тогда нам с ним пришлось туго: бабушка третий день лежала в областной больнице, ветеринара в нашей глуши не водилось, и всё зависело только от нас. Пёс скулил и бился, пытаясь цапнуть любого, кто прикоснется к распоротому боку, и деду пришлось связать ему морду и лапы, крепко прижав его тело к столу.

— Шей ровно, не мельчи, нитка должна держать! — командовал он, не глядя на меня.

Нитку варили в кипятке — настоящих хирургических в деревне не было, обходились обычной, — и спирт был забористый, самогонный. Я помню, как дрожали руки, как пёс норовил вырваться, но я не плакала. В какой-то момент пришло четкое, ледяное понимание: если я сейчас заплачу и не зашью рану, то Север умрёт. Кто бы мог подумать тогда, что этот жуткий опыт на кухонном столе пригодится мне здесь, в девятнадцатом веке.

Сейчас я тоже действовала механически: проколоть с отступом в четверть дюйма от края, выйти с другой стороны на том же расстоянии, стянуть нить ровно настолько, чтобы края сошлись встык, но кожа не собралась в уродливую складку. Завязать узел дважды, отрезать. Следующий стежок ровно на четверть дюйма от первого и так далее.

Дик не кричал. Он дышал коротко и резко, через нос, с силой кусая полотно, а его пальцы на простыне сжались так, что побелели костяшки, но он не шелохнулся. Миссис Грант стояла за моей спиной каменным изваянием. Я не видела её лица, но слышала её дыхание: очень тихое, почти бесплотное, как у человека, старающегося не мешать процессу, который, кажется, ему сродни опасному колдовству.

Стежков вышло шесть. На последнем я затянула нить и разрезала её ножницами — маленькими, с загнутыми концами, нашедшимися в той же заветной коробке экономки. В завершение я снова щедро облила всё спиртом. Дик на этот раз не выругался — просто зажмурился, пережидая жгучую волну.

— Готово, — сказала я, чувствуя, как в плечах отпускает напряжение.

Он выплюнул промокшее полотно и долго, не мигая, смотрел вниз на аккуратный ряд черных стежков вдоль затянутой раны. Потом поднял взгляд на меня, и в нем было нечто, не поддающееся простому описанию — нечто среднее между глубоким изумлением и новым, только что родившимся и окончательно пересмотренным мнением о своей хозяйке.

— Миледи умеет зашивать раны, — произнёс он, и это не было вопросом, лишь констатацией факта.

— Умею стягивать края кожи, — поправила я его сухим тоном, уже накладывая повязку. — Это разные вещи.

Миссис Грант за моей спиной испустила очень тихий, сдержанный звук. Я обернулась. Она стояла, намертво прижав руки к белоснежному фартуку, и лицо у неё было такое, словно она только что присутствовала при событии, которое ей придется переосмыслять ещё очень и очень долго. Кажется, с этого момента в этом доме леди больше не была просто леди, она была кем-то гораздо более опасным и умелым.

— Миссис Грант, — произнесла я, выпрямляя затекшую спину, — распорядитесь насчет горячего бульона. И велите заварить отвар — ромашку или чабрец.

Экономка молча кивнула и, подхватив окровавленные полотна, вышла из комнаты.

Я взяла чистый лоскут, смочила его в воде, что ещё оставалась в кувшине, и принялась осторожно отмывать разбитую бровь Дика. Он не шелохнулся, не уклонился от прикосновения, смотрел прямо перед собой с отрешенным видом человека, который давно усвоил: сопротивляться воле хозяйки бессмысленно.

— Продолжай, — коротко велела я, промокая кожу.

— Лакей, — заговорил он. — Он рассказал мне про того, кто явился в особняк на Керзон-стрит перед самой смертью виконта. Тот человек назвался посланником от вашего имени, миледи. Лакей не знал его в лицо, но память у малого оказалась цепкая: описал рост, цвет волос, особую манеру чуть сутулиться при ходьбе, будто он постоянно готов к прыжку.

— И что же?

— Мне это описание сразу показалось знакомым. Я отправился в Саутуорк, к Темзе. Есть там одно место… истинный притон для речных крыс, вам о таких подробностях и знать не надобно. Ждал его там. В общем зале он не показался — такие, как он, предпочитают отдельные комнаты с черным ходом. Пришлось… организовать небольшую драку, чтобы выманить его наружу.

Дик осторожно потрогал кончиком языка разбитую, неестественно вздувшуюся губу и поморщился.

— И кого же ты выманил?

— Это Гал. — Дик произнес имя отрывисто, почти без интонации, словно выплюнул горькое зерно. — Если у него и есть фамилия, никто её не знает. Он хитрый, жестокий и очень осторожный человек. Работает тихо, следов не оставляет.

Я промокнула бровь и выпрямилась.

— На кого работает?

Дик промолчал секунду, совсем короткую, едва уловимую, но эта пауза повисла между нами тяжелым грузом.

— На мистера Форда, миледи. На главного магистрата Боу-стрит. Мало кто об этом знает, но мне однажды довелось с ним пересечься, и я запомнил.

— Запомнил, когда тебя обвинили в воровстве и убийстве? — спросила я в лоб, продолжая смывать въевшуюся грязь и запекшуюся кровь с его лица.

Дик не дрогнул, лицо его осталось каменной маской, только плечи чуть заметнее осели под грузом воспоминаний.

— Вы знаете?

— Магистрат на допросе был весьма словоохотлив. Поделишься?

Он уставился на стену напротив, где в неверном свете свечи дрожали тени. За узким окном стояла глухая лондонская ночь, и тишину нарушал лишь далекий, едва слышный голос ночного сторожа, выкрикивающего час и заверяющего спящий город, что всё спокойно.

— Это было много лет назад, миледи. Тогда я ещё служил на королевском флоте. Мы стояли в далеком порту, за тысячи миль от берегов Англии. Помощник капитана — скользкий был тип, из тех, что за шиллинг мать родную продадут — спрятал в трюме контрабанду. Я не знал, что именно там было, но видел, как грузили тюки под покровом ночи. Когда в порту нагрянул обыск и дело запахло виселицей, он решил подставить меня. Я не стал молчать, полез в драку… — Дик на мгновение замолк, подбирая слова. — Тот неловко упал, приложился головой о рым и больше не поднялся. Капитан тогда за меня встал, понимал, кто прав, а кто виноват. Дело замяли, списали на несчастный случай при шторме. В Англии об этой истории никто не должен был прознать.

— Но магистрат как-то узнал, — добавила я с усмешкой. Пальцы у меня были в липкой, уже подсыхающей крови. Я медленно вытерла их о чистый край полотна, глядя, как белая ткань впитывает багряные пятна, и думала о том, что всё складывалось слишком ладно, чтобы было правдой.

Кто-то поведал магистрату достаточно подробностей обо мне и моем окружении, чтобы у того была веская причина меня арестовать. Кто-то подготовил почву, чтобы потом благородно вытащить меня из Ньюгейта, обставив гибель Колина «несчастным случаем» с такой аккуратностью, будто исход партии был записан в протоколах Боу-стрит ещё до того, как тело виконта остыло на ковре Керзон-стрит.

Генри Сандерс? Он определенно причастен, он выгодоприобретатель, возникший из ниоткуда точно в срок. Но для такой тонкой интриги с вовлечением магистратуры у него слишком мало связей в Лондоне. А вот Форд… уверена, это полностью в его духе. Главный магистрат Боу-стрит не просто ищейка, он коллекционер обязательств. Выпустив меня, он не просто восстановил справедливость, он купил себе право на мой ответный шаг. Вот только какую игру он затеял на самом деле и какую роль, помимо пешки, он отвел для меня в своей схеме?

— Тот человек… Гал, — спросила я, — он тебя узнал?

— Нет, миледи. Я был осторожен. В драке участвовало много людей, я ушёл в тень до того, как на пристани показались красные жилеты ищеек.

— Хорошо.

В дверном проеме бесшумно возникла миссис Грант с подносом, на котором стояли глубокая миска крепкого бульона, от которой поднимался ароматный пар, и кружка с темным, горьковато пахнущим настоем из трав.

— Тебе нужно поесть и отдохнуть, — произнесла я, когда экономка поставила поднос на стол. — Завтра на рассвете я и Мэри уезжаем в Кент. Ты останешься здесь, в Лондоне.

Дик открыл было рот, собираясь возразить, но я встретила его взгляд своим непреклонным. Тот невольно покосился на собственное отражение в темном стекле окна: бледный, избитый, едва держащийся на ногах и медленно закрыл рот, признавая очевидное.

— С нами поедут двое твоих людей, — добавила я, направляясь к выходу. — этого будет достаточно.

Я вышла из комнаты, и миссис Грант бесшумно последовала за мной, прикрыв дверь в каморку Дика. Мы прошли несколько шагов в тишине, прежде чем я остановилась и повернулась к ней.