Юлия Амусина – Наедине (страница 72)
— Я ни при чем, это он не дает мне о себе забыть, — и тут же с удивлением подмечаю, что могу говорить о Лицедее почти непринужденно, без привычного содрогания.
— Думай обо мне. Пусть он идет к черту, — требует Мишка, наклоняясь и целуя меня в губы. Завожу ладони назад, обнимаю его за шею, притягиваю ближе к себе, сцепляя пальцы на его затылке.
— Пусть идет к черту, — послушно повторяю я. — Иди сюда, полежи со мной, — зову, подвигаясь с края дивана поближе к стенке.
— Лежать с тобой рядом может только мертвый, — хмыкает в ответ Мишка, но положение все-таки меняет, ложится на освобожденный край и обвивает ладонью мою талию, прижимая к себе обеими руками.
— Можешь меня поцеловать если тебе вдруг станет скучно, — великодушно разрешаю я, поерзав в его объятиях.
— Кажется, мне уже скучно. Лежать с тобой — такая тоска, — он сжимает мое податливое тело еще сильнее, покрывая поцелуями щеки, свежий рубец, доставшийся в подарок от Лицедея, подбородок, вновь возвращается к приоткрытым губам. О скуке с ним не может идти и речи. Если так будет всегда, то какая разница, в каком уголке земли устраивать наш новый приют?
Улучив момент, я возвращаюсь к недавней теме:
— Давай уедем, все равно, куда и когда. Если ты правда готов к таким переменам…
— Это ерунда, Фим. Ради тебя я пойду на что угодно, слышишь? На что угодно.
— Просто не бросай меня. Без тебя мне будет очень паршиво, — передергиваю плечами от одной только мысли, что это может произойти.
— Мне без тебя тоже. Но мы ведь до такого не доведем, правда, солнышко?
Ни отсутствие света, ни оглушающий грохот молний за окном не могут напугать меня, когда он рядом. Раньше у меня не хватало духу решиться обрубить все концы, уехать, сбежать ото всех так далеко, чтобы не нашли, и начать жизнь с чистого листа, сделать что-то, способное высвободить меня из невидимой хватки Лицедея. Раньше я была одна против всех. Но теперь у меня есть союзник, который поможет мне победить.
— Правда, — подтверждаю, сдаваясь на волю его ловких рук, забирающихся под мой свитер.
Проснувшись, я не сразу понимаю, что вторая половина широкой постели не пустует, и, по привычке перекатившись на нее со своей, оказываюсь в теплых Мишкиных объятиях. За окном светит по-осеннему приглушенное солнце, а он все еще здесь, лежит рядом со мной и вроде бы вовсе не торопится покидать меня на несколько долгих часов рабочего дня. Приподнявшись на локте, я касаюсь губами слегка колючей щеки, приобнимаю его за шею, и тонко вскрикиваю, когда он с легкостью подминает меня под себя, обращая невинный поцелуй в долгий и более глубокий. Отвечая ему, забрасываю ладони на его шею и смыкаю ресницы, воспринимая все это как невообразимо приятное продолжение прерванного сновидения.
— С добрым утром, любимая, — ласково шепчет Мишка в мои губы, убирая упавшие на лицо пряди указательным пальцем.
— А оно действительно доброе, — улыбаюсь, вновь распахивая глаза и ловя на себе его взгляд. — Что ты тут делаешь?
— Ничего особенного. Смотрю на тебя.
— Это ты зря, — с сомнением выражаю я, устраиваясь в его объятиях. Мишка натягивает плед мне на плечи. — Я отлично знаю, как выгляжу по утрам, а ты уже пообещал, что меня не бросишь, и, в общем-то, тебе никто не позволит забрать слова назад…
— Я могу повторить их тебе еще сотню раз, если хочешь.
— Хочу.
Он смеется, целуя меня в макушку, но все-таки подхватывает:
— Я тебя не брошу, потому что не отношусь к тем идиотам, которые добровольно выбрасывают кусок своего сердца. Особенно, когда две половины так неплохо ладят друг с другом.
На мой ответный смех, заглушаемый его поцелуем, накладывается звук ожившего мобильного телефона. Не выпуская меня из объятий, Мишка тянется за ним к прикроватному столику, мельком смотрит на экран, нахмурившись, прикладывает телефон к уху, одновременно садясь на постели.
Разговор выходит коротким и для меня малосодержательным. По односторонним фразам я понимаю, что звонит мать одного из Мишкиных учеников, который в данный момент находится в больнице. О том, что вчера произошло в «Олимпе», Мишка рассказал мне в самых общих чертах, свернув тему в самом начале, так как нам нужно было собираться на сеанс гипноза. А после я была слишком увлечена новыми сведениями, и Мишка тоже более не возвращался к этой теме. Но общий смысл звонка я улавливаю. Закончив разговор, он замирает в одном положении, опершись подбородком о край телефона. Я осторожно трогаю его за плечо:
— Что там?
— Да… так, — он не двигается, о чем-то задумавшись. — Получили результаты анализов, в крови Пашки обнаружили следы наркотических веществ. — Мишка негромко чертыхается, не сдержавшись. — Ну, конечно, он не стал бы вести себя подобным образом на ровном месте.
— Ты знаешь его только по вашим тренировкам в зале, но в жизни он может быть совсем другим человеком, — замечаю я.
— Нет. Я хорошо знаю Павла. Сам он в жизни бы не притронулся к этой дряни, — Мишка выбирается из постели, отбросив телефон на край столика, и начинает быстро натягивать на себя водолазку.
— Ты уезжаешь?
— Думаю, мне лучше съездить туда и попробовать с ним поговорить, — Мишка оборачивается ко мне и с полминуты над чем-то размышляет. — Поедешь со мной? Это не займет много времени.
— Лучше отвези меня к родителям, — я тоже принимаю вертикальное положение, не без сожаления расставаясь с теплым одеялом. — Мама звонила, они с папой что-то планируют к моему дню рождения, хочу попробовать убедить их ничего не предпринимать.
— У тебя скоро день рождения?
— Да, случается раз в год, у тебя разве нет?
— Я не в том смысле… И сколько тебе будет?
— Двадцать три.
— Совсем ребенок, — поддевает Мишка.
— Ты сам-то намного старше?
— Порядком старше.
Фыркнув, я принимаюсь подбирать свои вещи, попутно натягивая их на себя, а заодно тренируясь в убеждении на Мишке, который так же, как и родители даже слышать не хочет о том, что день моего рождения, в сущности, ничем не отличается от вереницы других дней.
Маму я нахожу в комнате, перед широким плазменным экраном, на котором прокручивается старая запись одного из ее спектаклей. Она сидит в мягком кресле спиной ко мне, поглощенная просмотром, поэтому замечает мое появление только когда я опускаюсь на подлокотник ее кресла и кладу ладонь ей на плечо. Она вскидывает голову и тут же, улыбнувшись, тянется к пульту. В последний момент я накрываю ее ладонь своей и сама нажимаю на паузу, захватившую момент, когда четверо девушек оказываются за круглым накрытым столом в декорациях, очень похожих на те, что я рассматривала на вчерашнем сеансе.
Тот самый спектакль. Та самая сценка. Чаепитие Принцессы в кругу ее верных подружек.
— Привет, милая, — немного удивленно говорит мама.
— Привет, — наклонившись, я целую ее в щеку. — Пересматриваешь старые записи?
Стоп-кадр на экране притягивает меня, как магнитом, но голос мой звучит непринужденно и естественно. По крайней мере, хочется в это верить.
— Да, — мама опять смотрит на экран. — Захотелось поворошить прошлое. Это была одна из моих любимых ролей.
— Принцесса. Я помню, — мой взгляд тоже не отрывается от застывшего экрана. — Кажется, именно после этого спектакля тебе подарили моего клоуна?
— Какого клоуна? А, игрушку!.. Да, кажется, после него, — мама улыбается.
— У тебя было много поклонников. Странно, что они не забросали наш дом мягкими игрушками, — захожу издалека.
— Клоуна мне подарил мальчик, — возражает мама, слегка нахмурив брови. — Он сказал, что это его любимая игрушка, поэтому я не хотела ее брать. Но затем он сказал, что я его любимая актриса, и ему очень хочется, чтобы клоун был у меня. Как я могла отказаться?
— А ты помнишь этого мальчика, мам?
— Нет… Не особо. Просто мальчик, темненький, щупленький, самый обычный.
Неужели бывают подобные совпадения? Я только-только нащупала связь между помешательством Лицедея и этим злополучным спектаклем, как мама с какой-то стати засела пересматривать именно эти старые кадры. Между тем, она ничего не может знать о том, что имеет косвенное отношение к произошедшему со мной два года назад.
— Когда-то я думала, что придет время, и ты обязательно сменишь меня в этой роли, — смеется мама, не догадываясь о моих мыслях.
— Но все вышло совершенно иначе. — подхватываю тоскливо, прибавив про себя, что и я тоже имела на свою жизнь совсем другие планы. — Этот спектакль еще проигрывают на сцене?
— Нет, — она печально качает головой. — Зрители потеряли к нему интерес, и спектакль убрали из репертуара.
— Очень жаль, — отвечаю, думая о том, как Лицедей мог с такой точностью воспроизвести одну отдельно взятую сценку из маминого спектакля. Если бы он был в числе зрителей, мог ли он настолько хорошо все запомнить, чтобы повторить уже у себя? А если он посещал спектакль не один раз? Нет, все равно очень сомнительно…
— Ну да ладно, — слишком оживленно говорит мама, дотягиваясь до низкого столика и тарелки с шоколадным тортом на нем. — Не составишь компанию?
— Нет, — отказываюсь, все еще размышляя о возможностях Лицедея. Где бы он мог достать запись? Где-нибудь в театре?