Юлия Амусина – Наедине (страница 48)

Он едва отстраняется, и я, облизнув чуть припухшую губу кончиком языка, тянусь к своей сигарете, но Миха качает головой, заводит руку за спину. Берет мою ладонь в свою, кое-как задирает рукав и пару секунд внимательно изучает побелевший шрам, красноречивое свидетельство очередной моей позорной слабости. Я неотрывно таращусь в его лицо, не понимая, но очень желая понять, что происходит с ним в этот момент, о чем он сейчас думает и как относится к моим откровениям теперь, когда я сама развеяла в его голове образ загадочной девочки в черной одежде, подменив ее жалкой несостоявшейся самоубийцей. Наверное, только сейчас я как никогда понимаю опасения Никиты, во что бы то ни стало желающего сохранить свой суицидальный опыт в тайне от благополучной красавицы Светы. Мне же, в отличие от моего друга-бармена, хватило ума выложить все самой. Я пристально смотрю на Мишку, с прежней тщетностью пытаясь предугадать его мысли. Вот сейчас до него наконец-то дойдет, с какой законченной идиоткой он связался, и я снова останусь один на один со своим безумием.

Но он все еще держит мою руку, и на его лице невозможно распознать и тени ожидаемой мною брезгливой жалости. Он тянет меня за руку, приближая ее к своему лицу, и почти неощутимо касается губами старых полос от острого лезвия, движение за движением, стежок за стежком. Словно портной, умелыми руками залатывающий дыру в истесавшейся ткани. Вот только даже его поцелуи не в силах стереть постыдных следов моего бессилия.

— Обещай, что больше никогда не сделаешь ничего подобного, — требует Мишка внезапно, подняв глаза к моему лицу, и я с силой зажмуриваю глаза, не веря тому, что он делает.

— Я не могу этого обещать. Жизнь бьет в самый непредсказуемый момент, а у меня больше нет ни желания, ни сил выдерживать ее удары, — одергиваю рукав, но он ловит меня за руку и цедит настойчиво:

— Обещай, — и мне ничего не остается, кроме как несмело кивнуть.

Он немного расслабляется, затягивается моей сигаретой, после чего возвращает ее мне и спрашивает, глядя куда-то за балконную дверь:

— Почему?

— Я… Я не хотела жить.

Он кивает, как будто это что-то само собой разумеющееся.

— Расскажи мне.

Давлю сигарету в дежурной пепельнице, поспешно вытаскиваю из смявшейся пачки новую и наконец-то решаюсь идти до конца. Перемежая слова с вдыханием губительного дыма в свои легкие, рассказываю ему о выпускном, на который мы отправились вместе с Дашкой, о последующей аварии и том, как, придя в себя, я обнаружила свою бывшую одногруппницу без сознания, с безобразной кровавой раной на голове, один вид которой испугал меня почти до потери рассудка. О том, как пыталась выбраться из перевернутой машины, ломая ногти и безжалостно кромсая ладони о битое стекло. О человеке с белым лицом, черными от сурьмы овалами глаз и бездонной алой пропастью на месте рта, почему-то называющем меня Принцессой. Или не меня. Или вовсе какой-то смутный образ, к которому я не имела отношения, но каким-то непостижимым способом оказалась привязанной, не понимая, не принимая, не осознавая ничего вокруг себя.

Вобрав дыма поглубже, рассказываю Мишке о своем пробуждении в неизвестном мне доме, очень светлом от дневных солнечных лучей, проникающих в комнату сквозь незавешенное, широкое окно. Это было единственным светлым пятном, отложившимся в моей памяти о тех днях. Все остальное было красным, как призрачное проклятое платье, натянутое на меня этим страшным человеком, скрывающим свое истинное лицо под отвратительным клоунским гримом. Кажется, он водил меня по дому, со странной гордостью показывая свою коллекцию больших разукрашенных кукол, одетых преимущественно в оттенки красного. А еще там были шары, бесчисленное множество разноцветных воздушных шаров, вроде бы я даже лопнула парочку, не удержавшись на ногах и едва не повалившись на пол. Он вовремя придержал мое невесомое тело в своих огромных руках, скрытых за прочными черными перчатками. В тот момент я слишком близко увидела его обезображенное гримом лицо, отшатнулась, закричала вне себя от дикого ужаса и самым постыдным образом хлопнулась в обморок, что совсем не помогло мне избежать сумасшедшей реальности сразу после очередного возвращения к жизни. Когда я опять зачем-то пришла в себя, этот непонятный человек, названный моими психологами очередной проекцией искалеченного сознания, вознамерился устроить в мою честь какое-то жуткое подобие званого ужина…

— Я даже не уверена, что все это действительно было в реальности, — говорю теперь Мишке, сбрасывая пепел в серую кучку. — Врачи убеждали меня в том, что это неправда, но как знать? Образы в моей голове слишком реальные. Иногда они проступают в таких натуральных красках, что мне… становится страшно. До дрожи. Но может быть, я действительно все это выдумала? И на самом деле меня, как и Мону, изнасиловал какой-то ублюдок, предварительно вкатив мне убойную дозу чего-то, что и вызвало впоследствии все эти ложные воспоминания? — я коротко вздыхаю, отворачивая от Михи взгляд. — Знаешь, что самое ужасное? Это была бы наименьшей из всех зол, потому что…

Он придвигается ближе, когда я замолкаю. Где-то вдалеке снова оживает его неугомонный телефон, но ни я, ни Мишка, не проявляем к нему никакого интереса. Он смотрит на меня вопросительным взглядом, и окончание фразы я произношу уже тише:

— Куклы, которых он показывал мне на своей «экскурсии», слишком сильно походили на реальных людей.

Захлопнув балконную дверь, я разворачиваюсь к комнате и, пользуясь тем, что Миха отвлекся на проверку пропущенных вызовов в своем телефоне, вытаскиваю из шкафа теплый домашний костюм. Сверху под ноги мне падает нечто темное. Думаю, Мишка бы ничего не заметил, если б я не кинулась спешно подбирать выпавший предмет одежды. Покосившись на мои ладони, сжавшиеся вокруг черной ткани, он вновь было утыкается в экран телефона, но почти сразу озабоченно хмурится, подходит ко мне и опускается рядом на корточках, положив свою ладонь поверх моей.

— Что это? — глупо спрашивает он, переводя на меня изумленный до крайности взгляд.

— Так, ничего, — я тяну к себе руку и то, что цепко сжимают мои пальцы, но Миха качает головой и без особого труда забирает у меня черную ткань. Разворачивает, и его глаза едва ли не лезут на лоб.

— Моя водолазка? — он снова рассматривает предмет одежды, и оставшиеся крохи сомнения его покидают.

— Да, — я выпрямляюсь, и он за мной следом.

— Зачем?

Что я могла на это ответить? Подобные вопросы обычно застают врасплох, и когда времени на то, чтобы придумать на них сносный ответ, не остается, приходится говорить правду.

Я отбираю у него водолазку, прижимаю ее к груди, и, высоко вскинув голову, чтобы видеть его лицо, отважно говорю то, что само вертится на языке:

— Я люблю тебя.

— Хорошо… — он осторожно кивает, приглядываясь ко мне со все большей настороженностью.

— Ты не понимаешь?

— Да нет, почему же… — он задумчиво трет подбородок. — Просто мне казалось, ты выбросила эту вещь в мусорное ведро, разве не так? — ответить я не успеваю. — Кстати, еще не поздно это сделать. Если тебе нужна какая-нибудь… замена, я могу подогнать что-то еще, никаких проблем.

— Нет, — качаю головой. — Даже не думай, что я тебе ее верну.

— Верни ее мусорному ведру. Честное слово, этой тряпке там самое место.

Я опять упрямо качаю головой.

— Ладно, — он поднимает ладони, капитулируя перед моими несуразными доводами. — Давай тогда хотя бы ее постираем?

— Ты что, считаешь себя самым умным? — начинаю злиться, заподозрив, что меня вновь принимают за спятившую девицу. — Я и без тебя могла бы сделать с ней все, что угодно… Но тогда она перестала бы быть твоей, — он удивленно приподнимает брови, в который раз потеряв движение моей мысли, и мне приходится разъяснять очевидные вещи. — Она почти потеряла твой запах, но на ней все еще остается кровь. Ты думаешь, это неважно? — возвышаю голос, заметив характерные искорки в его глазах. — Только не для меня. И не нужно так смотреть! Ты сам виноват в том, что мне даже кровь твоя нравится.

И тут он начинает хохотать, чем окончательно выводит меня из себя. Не знаю, слушал ли он вообще хоть что-то из того, что я ему сейчас говорила, но такая реакция все же показалась мне обидной. А когда он вдогонку бросает сквозь смех едкое замечание:

— Ты сумасшедшая, -

поджимаю губы, убираю водолазку обратно в шкаф, давая Мишке понять, что не сдам своих позиций, после чего разворачиваюсь к нему и говорю доходчиво:

— Спокойной ночи.

— Что? — смеяться он понемногу перестает.

— Тебе пора, — уже не таким тонким намеком. Прохожу мимо него в прихожую и, помедлив, распахиваю шире входную дверь. Мне хочется оторвать себе язык, но теперь уже поздно ловить вылетевшие ненароком слова. Жду момента, когда наконец-то останусь в полнейшем одиночестве, даже не представляя, какую ошибку совершаю в очередной раз. Если б я знала наперед, чем для меня обернется окончание этой ночи, то вряд ли была бы такой решительной.

Глава 21. СПИ, МОЙ АНГЕЛ

Миха

Я не ухожу далеко. На улице темно и промозгло, свет от фонарей редок и почти не осязаем, поблизости ни единой живой души, не считая спящего на скамейке рыжего кота, которому отсутствие раздражителей только в радость. Тупо смотрю на спящее животное. Кажется, я уже настолько привык к экстравагантному Панку, что обычные коты теперь вызывают у меня легкое недоумение. Около трех часов остается до начала моего рабочего дня, и по-хорошему мне нужно предварительно заглянуть домой, но после произошедшего в клубе и того, что рассказала мне Серафима в нашей недавней беседе, я просто не могу оставить ее в одиночестве. И все же она выставила меня за дверь. Сажусь на скамейку неподалеку от ее подъезда, потеснив недовольно мяукнувшего рыжего кота, обхватываю ладонями гудящую голову и пытаюсь привести мысли в порядок.