Юлия Амусина – Наедине (страница 47)

Глава 20. СОТКАННАЯ ИЗ ШРАМОВ

Мы почти не разговаривали, пока не подошли к моему унылому месту обитания, где Миха, не замешкавшись, вытаскивает из моей дрожащей ладони ключ и сам прикладывает к магнитному кружочку ниже протертых клавиш домофона. Только когда тяжелая подъездная дверь захлопывается за нашими спинами, я понимаю, как напряжена была все это бесконечно долгое время. Казалось, Мишка тоже выдыхает с облегчением. Мы поднимаемся по лестнице, и у двери в мою квартиру я впервые за последние минуты раскрываю рот:

— Зайдешь?

— Если пригласишь, — он пожимает плечами, и я безмолвно распахиваю дверь шире, впуская его внутрь.

Свет вспыхивает от нажатия его пальцев на переключатель, и я вскользь думаю о том, что Миха уже достаточно неплохо освоился в моей квартире. Мне даже немного завидно, ведь сама я до сих пор не могу притереться с этими серыми стенами, они все еще давят на меня, погружая в глубины отчаяния и безысходного одиночества.

Я выбираюсь из куртки, которая тут же оказывается в Мишкиных руках, но сам он раздеваться не спешит. Оглядываюсь на него через плечо, ловлю на себе его сосредоточенный взгляд. Моя куртка все еще в его ладонях, и мне кажется, что он об этом уже позабыл, погруженный в какие-то одному ему известные мысли.

— Насчет Володи… — замолкаю, увидев, как на его лице появляется едва заметная улыбка.

— Ты правда его любишь?

— Нет, — облизываю пересохшие губы. — Конечно, он мне небезразличен, но…

— Давай пока забудем о нем, ладно? Про Володю мне все более-менее ясно, а вот касаемо всего остального хотелось бы просветиться.

Я молчу, и он задает вопрос:

— Ты помнишь, что она сказала?

— О клоуне? — валять дурака, изображая полнейшее неведение, уже нет смысла. Мишка кивает:

— Как думаешь, что это значит?

— Понятия не имею, — приваливаюсь плечом к дверному косяку, устраивая руки у груди в защитной позиции, но Мишка не обращает внимания на то, что мне явно неприятна эта тема.

— У нее не оставалось времени, и Мона это понимала, вот почему сказала то, что в те мгновения казалось ей самым важным.

— Я не знаю… — упрямо качаю головой, избегая снова встречаться с его глазами.

— Фим, — он подходит ко мне вплотную и берет за подбородок двумя пальцами, приподнимая мое застывшее лицо. — Давай уже начистоту. Почему она сказала тебе о клоуне?

— Я не знаю! — само слово «клоун» заставляет меня нервничать. Сбрасываю Михину руку и почти бегом скрываюсь в комнате, уже жалея, что предложила ему зайти и больше всего на свете мечтая о том, чтобы он ушел.

— Фима! — Мишка догоняет меня почти сразу, хватает за руку, и я, дернувшись от него в сторону, падаю на диван, где и замираю без движения, глядя в его сторону глазами загнанного в угол зверя.

— Не знаю, не знаю, не знаю… — повторяю монотонно себе под нос, предупреждая очередные его вопросы, в то время, как мои ладони неосознанно начинают крутить край покрывала.

— Послушай, — он со вздохом садится со мной рядом, взглядом упираясь куда-то себе под ноги. — Мона хотела о чем-то тебя предупредить, да?

Я жмурюсь, стараясь прогнать всплывающие в голове картинки, связанные отдельными частями в виде темного леса, перевернутой машины и человека в гриме. Трясу головой в отрицании, не желая даже думать о чем-то подобном, но губы мои против воли выдавливают предательское согласие:

— Да, скорее всего, да…

— Ясно… — он снова тяжело вздыхает, после чего берет мою дрожащую ладонь в свою и просит негромко. — Фим, помоги мне понять, что все это значит. Не хочу на тебя давить, но ты же сама видишь, я не в теме. Вокруг тебя постоянно что-то происходит, и с каждым разом это все меньше походит на простую случайность.

— Я ничего не знаю, — бормочу жалобно, понимая, что он надеется услышать от меня совсем другое.

— Смотрю, у тебя на все мои вопросы всегда готов достойный ответ, — кривится Мишка. — С какой стороны ожидать очередного подвоха, Фим? Скажи, что мне нужно сделать, чтобы не допустить ошибки?

— Может, обойдемся без вопросов? Что-то подсказывает мне, что следующий мой ответ тебя опять не обрадует, — качаю головой.

— А ты попробуй.

— Я даже не знаю, с чего начать. Мона появилась в клубе не так давно, всегда держалась обособленно и вроде бы ни с кем не сходилась, кроме… меня, — я шумно выдыхаю, пытаясь в очередной раз собраться с мыслями и решить, имею ли я право говорить кому-либо о том, что рассказывала мне Симона, теперь, после того, как ей вроде бы стало все равно. — Мы с ней иногда разговаривали. У нее не было друзей, но, наверное, ей все-таки хотелось поговорить с кем-нибудь, поэтому она однажды рассказала мне кое-что о себе. Ее изнасиловал какой-то подонок. Собственно, именно после того случая она стала заходить в клуб. Ей больше некуда было идти, она считала себя испорченной и не хотела, чтобы рядом с ней оставался кто-то из прошлой жизни. Мне это очень знакомо, так как… — и тут я осекаюсь, внезапно с новым осознанием подумав о том, что между нашими историями, моей и Симоны, в самом деле обнаруживается подозрительно много общего. Мона как-то рассказывала мне о том, что похититель надевал на нее узкое красное платье, и я отлично запомнила ее слова, потому что…

Это действительно не может быть простым совпадением. На мне было длинное красное платье из какого-то струящегося материала, приятно прилегающего к прохладной коже, когда я пришла в себя в неизвестном месте, а в кресле, как раз напротив постели, где я лежала, восседал…

Лицедей?

— О, Боже, — бросаю себе под нос, приходя во все большее волнение. Вскакиваю со своего места и обхватываю гудящую голову обеими ладонями. — Ты прав, в этом действительно что-то есть. Я просто боялась признаться в этом самой себе, хотя еще во время нашего с ней разговора мне казалось, будто я упускаю из виду очень важную деталь. А что, если…

— Фим? — настороженно зовет Мишка, отслеживающий мои спонтанные перемещения по комнате.

— Послушай, — я резко разворачиваюсь к нему, останавливаясь на одном месте. — А что, если в обоих случаях это был один и тот же тип? Что, если мы неслучайно встретились с Симоной? Или я в самом деле схожу с ума… Но такое могло произойти, ведь наш клуб единственный в своем роде, и это неудивительно, что именно туда стекаются все нам подобные. Да, похоже на правду… Она поняла все куда раньше меня, и потому хотела предупредить о том, что он… зачем-то вернулся? Хотя постой… Я только слушала ее, ничего не рассказывая ей о себе, откуда бы она могла узнать мою историю?

— Расскажи мне, и мы вместе об этом подумаем, — предлагает Миха.

— Но… — в этом месте у меня вновь намечаются проблемы со словами, и он в ожидании едва приподнимает темную бровь. Я заламываю пальцы, опять начиная нервничать. — Честное слово, я не знаю. Ничего не помню. В моей голове иногда все еще появляются всякие непонятные образы, но мне говорили, что это лишь игра воображения впоследствии шока, и если постоянно пить таблетки, то все само собой пройдет.

— Кто говорил? — мягко подталкивает Миха, и мне приходится сказать ему то, о чем он не должен был узнать. Но теперь, кажется, выбора нет.

— Врачи, — я возвращаюсь обратно и просто сажусь на диван с ним рядом.

Мне не хочется ему врать, придумывать что-то на ходу, лишь бы избежать очередных потрясений для своей нестабильной психики. Пусть узнает все, что он так хочет обо мне знать. Пусть.

— Да, я лежала в клинике, — добавляю, не выдержав непродолжительного молчания между нами. — Да, в психиатрической…

— Я же не уточнял, — с едким смешком говорит он.

— Но подумал. Ты был прав, когда говорил, что у меня не все дома, — нет, все-таки это слишком трудно: говорить о себе нелицеприятные вещи в лицо человеку, которого мне почему-то не хочется терять. Нужно что-то действенное, чтобы успокоиться. Обшариваю свои карманы в поисках сигарет, вспоминаю, что они в сумке и несусь в прихожую, а потом вместе с пачкой возвращаюсь в гостиную и открываю балконную дверь. Миха без слов наблюдает за всеми моими метаниями по квартире.

— Ты ведь не просто так там оказалась? — спрашивает он меня, когда я поспешно закуриваю, вжавшись спиной в стекло балконной двери.

— Нет. Я пыталась покончить с собой, — не знаю, что за сумасшествие вдруг ударило в мою голову, но свободной ладонью я резко откатываю вверх рукав своей блузки и демонстрирую опешившему Мишке давний шрам, оставшийся от порезов. Стекленеющий взгляд моего спутника выражает мне все без слов, и я, заметив его, поспешно возвращаю рукав обратно.

— Даже так? — в ответ я пожимаю плечами.

Он отрывается от своего места, подходит к балконной двери и, одной рукой обвив за плечо, другой вытаскивает сигарету из моих пальцев. Я смотрю с недоумением, а он наклоняется к моему лицу и целует меня, кончиком языка слизывая с моих губ никотиновый привкус. Закрываю глаза, подаюсь ему навстречу, чувствуя, как меня все сильнее начинает потрясывать от его близости. Мои ладони пробираются вверх по Мишкиной груди, останавливаясь на голом участке кожи, и я легонько царапаю ногтями его плечи. Мне снова хочется забыть обо всем на свете, теснее прижаться к нему, подчиниться силе неведомого притяжения, сопротивляться которому становится все сложнее. Меня больше не отпускает. Это куда эффективнее за раз выкуренной пачки сигарет. Это бьет по мозгам сильнее, чем горсть прописанных мне таблеток, залитых щедрой порцией приготовленного Ником крышесносного коктейля. Я знаю о чем говорю, перепробовав однажды все возможные способы навеки распрощаться и с жизнью, и с помутившимся рассудком. Если б сегодня со мной не было Мишки, я почти наверняка могла бы снова прибегнуть к чему-то подобному, стремясь убежать от всего того, что лавиной обрушилось на меня этой жуткой ночью.