Юлия Амусина – Наедине (страница 45)
— Это не значит, что теперь вы можете использовать меня в качестве жучка для своей дочери, — качаю головой, позабыв, что собеседник не может меня видеть.
— Да нет же! Вы все не так понимаете.
— Возможно, — не спорю я, вновь бросив короткий взгляд в сторону двери, за которой оставались все действующие лица сегодняшней кровавой истории.
— Только… — он вдруг замолкает, и я понимаю, как тяжело ему дается этот разговор. — Не сделайте ей больно, — глухо говорит Анатолий Степанович. Услышав это, я не могу сдержать усмешки.
— Не стоит так переживать. Кстати, у вас дрянная разведка, если вы до сих пор не знаете, что сейчас рядом с вашей дочерью находится ее парень.
— Что? Володя в клубе? — оживляется он.
— Надеюсь, теперь ваш сон будет крепок, — бросаю, прежде чем отключить входящий звонок.
С пару мгновений задумчиво смотрю на дверь, разрываясь между желанием вернуться туда и еще раз увидеть Серафиму, но, вспомнив о том, как нежно Володя прижимает ее к себе, все же разворачиваюсь, засовываю телефон в карман и бреду к дверце, ведущей в клубный зал. Ни к чему мне вновь на это смотреть. Да и мое присутствие здесь никому не требуется: девушка Мона мертва, и ей уже ничем не поможешь, бразды правления критической ситуацией у всесильного Стевича, а с Фимой ее парень, и он наверняка проследит, чтобы с ней ничего не случилось. И плевать, что я ему не доверял — у Серафимы наверняка имеется свое мнение, и не мне его оспаривать. Анатолий Степанович тот еще приятный тип, но зрит в корень: я чужой им человек, и мне в самом деле пора самоустраниться. Тем более, что я вовсе не в центре их истории, а где-то далеко на полузабытой периферии.
Я выхожу на крыльцо, глубоко вбираю воздух в легкие, спускаюсь и бреду к дороге, но негромкий оклик за моей спиной заставляет меня замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться.
— Миш!
Поразмыслив, я все же оборачиваюсь и жду, пока она спешно преодолеет пару разделяющих нас метров и окажется рядом со мной. Мы стоим вдвоем, лицом друг к другу, посреди темного дворика, предшествующего их клубу по интересам, и мне очень хочется воспользоваться отсутствием свидетелей, чтобы огладить ладонью ее бледную щеку со следами потекшей черной туши. Я засовываю руки в карманы куртки подальше от соблазна, но не могу запретить себе на нее смотреть.
— Куда ты? — она маетно покусывает нижнюю губу, не сводя с меня острого взгляда, зябко трогает пальчиками дрожащие плечи, и я понимаю, что она замерзла. На улице в самом деле чертовски холодно, погода совсем испортилась.
— Домой, — я все-таки улыбаюсь, крепче сжимая ладони в карманах.
— Ты чего? — она нерешительно берет меня за руку чуть ниже локтя, подходя совсем близко, и все мои дурацкие недавние мысли застревают комом в моем горле. Я пожимаю плечами:
— Твои друзья дали понять, что в моем присутствии нет никакой надобности.
— При чем тут мои друзья? — она смотрит мне в глаза, а такое ощущение, точно взглядом щупает мои напрягшиеся внутренности. Коротко вздыхаю и скольжу пальцами по ее ладошке, уже совсем холодной в этой зябкой осенней погоде. — Миш, — снова зовет меня по имени, даже не догадываясь о том, как оно звучит в ее неповторимом исполнении.
— Твои друзья ни при чем, — медленно соглашаюсь я, стиснув ее ладони между своих, согревая.
— Ты обещал мне быть рядом, — напоминает тихо, и в ее голосе я слышу сомнение, от которого внутри меня вновь что-то переворачивается.
— А ты хочешь этого? Ты так и не ответила мне тогда.
Как и в прошлый раз, она ничего не отвечает, улыбается слабой улыбкой и просто кивает, считая, что этого достаточно.
— Так не пойдет, — качаю головой.
Она несмело поднимает взгляд на мое лицо.
— Я хочу, чтобы ты был рядом, — признается тихо, отворачивается и добавляет после непродолжительной паузы. — Мне страшно, Миш.
— Не бойся, — лишь теперь я смыкаю ладони вокруг ее тела, притянув ее к себе и с упоением вдыхая воздух возле ее распущенных по плечам волос. — Все будет хорошо. Кто бы это ни сделал, ему не уйти от наказания.
— Нет, ты не понимаешь, — она отстраняется, только чтобы взглянуть мне в глаза и вновь принимается кусать губу, будто бы сомневаясь, стоит ли говорить до конца. — Мне стало страшно, как только ты вышел из подсобки.
И теперь слова заканчиваются у меня. Не зная, как выразить ей все то, что крутится в моей голове разрозненными обрывками, я кладу ладони на ее острые плечи, слегка растирая их, наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в висок, спускаюсь губами ниже вдоль перепачканной черным щеки и говорю ей на ухо:
— Уверена?
Она кивает, протягивая ко мне обе руки. Не могу сдержаться, целую кожу возле ее уха, разворачиваю Симу к себе и накрываю губами ее сладкие губы, со скрытым удовлетворением ощущая, как она тесно обвивает руками мою шею. Жалея о том, что невозможно продлить этот миг еще немного, я перехватываю ее ладонь своей и разворачиваюсь обратно к двери злополучного клуба, куда меньше всего хочется возвращаться. Но сделать это необходимо.
Глава 19. Я НЕ ТО, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ
Миха придерживает входную дверь, пропуская меня внутрь клуба. Ему немного неудобно, ведь я по-прежнему цепляюсь за его руку, даже не подумывая о том, чтобы выпустить ее из своих пальцев. Мы вместе протискиваемся мимо посетителей, пребывающих в полнейшем неведении относительно последних событий, и глядя на них, я ловлю себя на мысли о том, что это неправильно. Должно быть как-то по-другому. В клубе произошло убийство, а эти люди как ни в чем не бывало отрываются в свое удовольствие и даже не думают расходиться. Они расслаблены, и им на все плевать.
Машинально двигаясь следом за Мишкой, я бросаю по сторонам недоуменные взгляды и чувствую, как от всего этого привычного и даже любимого безобразия — звуков громкой музыки, яркого света, разгоряченных вседозволенностью людей — меня начинает мутить, а перед глазами все попеременно сливается воедино.
В первые мгновения после того, как раненая Мона упала на пол, а Мишка выскочил из подсобного помещения, бросив меня рядом с истекающей кровью девушкой, я растерялась настолько, что едва могла оставаться в сознании, не то что соображать здраво. Мои глаза бегали от бледнеющего лица Моны к кровавым цветам, распускающимся на ее черной блузке, а в голове билась спасительная мысль о том, что это все неправда, всего лишь страшный сон, который вот-вот кончится, и я обязательно проснусь. Но реальность неумолимо доказывала обратное. Не помня себя от шока, я хватала тоненькие запястья Моны, лихорадочно щупая пульс, и с ужасом понимала, что его нет. Как такое вообще могло произойти? Почему в нашем клубе, самом безопасном месте во всем этом городе? Почему с ней? Эта девушка и так достаточно настрадалась за свою непродолжительную жизнь. Не знаю, какой она была до похищения — кроткой тихоней или расчетливой стервой без принципов — но все, что она делала теперь, это просто пыталась вновь обрести себя прежнюю, не ввязываясь ни в какие темные истории… Кому же она могла помешать?
Ее последние слова на повторе прокручивались в моей голове, становясь похожими на зловещую мантру. Темный клоун.
Мона никогда не была моей подругой. Но выходило так, что я знала о ней больше, чем кто-либо из ее прежних знакомых, с которыми она никогда не заговорила бы о вещах, тревоживших ее после роковой встречи с настоящим злом в обличье человека. Как и я, она находилась в полной власти леденящего кровь страха. Мона не могла довериться тем, кто был с ней рядом в прошлой жизни, разбившейся на миллиарды чистейших осколков воспоминаниями о насилии. Она выбрала другой путь, и я хорошо понимала ее желание отгородиться от некогда дорогих людей, в свое время поступив точно так же.
Никто не знал о ней всего, что было известно мне. И вот теперь она мучительно умирала прямо на моих глазах, а я ничем не могла ей помочь.
Я крепко зажмурилась, а когда вновь распахнула слезящиеся глаза, вдруг обнаружила себя в окружении знакомых людей, чьи тени быстро передвигались по помещению, где еще совсем недавно были только мы с Мишкой. Кажется, с колен меня поднял Никита, заботливо обвив ладонями мои плечи и отводя к окну, а потом на его месте как-то стремительно появился Володя, но тогда он показался мне очередной размытой галлюцинацией, ведь взяться ему было неоткуда. Поглощенная развитием событий, принимающих все более ужасающий оборот, я даже не возражала, когда оказалась тесно прижатой к бывшему возлюбленному. Он что-то нашептывал мне на ухо, трогая губами мои волосы, но я никак не могла сосредоточиться, все его слова пролетали будто бы мимо меня. Я таращилась туда, где громко раздающий указания Стевич пытался что-то предпринять, но видела только кровавое пятно, в центре которого находилась девушка со светло-фиолетовыми волосами, перепачкавшимися в густой крови. Я стояла на одном месте, впитывая в себя удушающе тяжелый металлический запах, и в то же время чувствовала себя везде и нигде, пребывала в прострации, и, кажется, думала лишь о том, как сильно ненавижу красный цвет, олицетворяющий собой страдания, боль и кровь. Все самое ужасное в этой жизни обязательно имеет проклятый красный оттенок. Я сама в этом убедилась.