Юлия Амусина – Наедине (страница 42)

— Ничего, — вряд ли мои глаза можно назвать образцом честности. — Он хороший человек, с ним легко ладить.

И улыбаюсь, с легким изумлением глядя за тем, как на лицо моего друга наползает знакомое мрачное выражение.

— Что? — интересуюсь удивленно.

— Этот парень не из тех, с кем можно просто ладить, — в неодобрении качает головой Никита, отворачиваясь от меня обратно к Панку.

— Да ладно тебе… — я отмахиваюсь, хотя в глубине души не могу не согласиться с Никитой, прекрасно помня о том, какая огромная пропасть разверзлась между миром отверженных и тем, в котором остались нормальные, такие интересные для нас люди.

У Ника звонит телефон, и мой друг, немного покопавшись в карманах своего комбинезона, выуживает мобильник на свет, смотрит на экран и едва заметно морщится:

— Стевич. Сейчас получим нагоняй, — и порывисто машет перед собой ладонью, разгоняя предательский дым.

— Бесполезно, — меня вновь пробивает на смех, и Никита все же ко мне присоединяется. Мы наскоро избавляемся от улик, после чего бармен спрашивает меня, какое выражение передает его лицо, а я вместо ответа выставляю вперед большой палец, из последних сил сдерживая такое заразное сейчас веселье. Никита исчезает за дверью, спеша вернуться к своим рабочим обязанностям. Оставшись одна, я вновь незаметно для себя погружаюсь в непривычные, невеселые рассуждения. Подумав, решаю быть великодушной и простить Панку его невежество, опускаюсь на корточках рядом с ним и поглаживаю его заостренный ирокез, но кот сначала недовольно фырчит, возмущенный моими поползновениями на свою гордость, а затем и вовсе запрыгивает на забор, исчезая из поля моего зрения.

— Эй, я обиделась! — не слишком громко бросаю я ему вслед, поворачиваюсь обратно к двери, намереваясь вернуться в клуб и поискать себе занятие уже там, но взглядом натыкаюсь на стоящего в дверном проеме Миху. На всякий случай глупо трогаю ладонью горящий висок, совсем не доверяя своим глазам, но Мишка от этого движения не перестает казаться мне таким же реальным. Пару мгновений я растерянно хлопаю глазами, не в силах произнести ни единого слова, и тогда он сам приходит мне на помощь.

— На кого ты обиделась? — интересуется, подходя ближе.

— На кота, — отвечаю в досаде, махнув рукой куда-то, где скрылся Панк.

Мишка смеется и мягко берет меня за руку, другой ладонью почти неощутимо гладя мои волосы.

— Привет, — сладко шепчет он, склонившись к самому моему уху, и я на какое-то время просто забываю дышать, превратившись рядом с ним в окаменелую статую. Я чувствую, как сильно меня к нему тянет, понимая, что стоит мне сделать хотя бы один шаг ему навстречу, и может произойти все, что угодно.

Он долго, очень долго смотрит мне прямо в глаза, не убирая ладони с моих подрагивающих пальцев, а у меня голова идет кругом от одного только взгляда, проникающего глубоко в дрейфующее сознание. Не знаю, откуда во мне взялась эта странная решимость, но я сама тянусь к нему, легонько обвиваю за шею и касаюсь его губ своими. Мишка подхватывает меня за талию и тесно прижимает к своей груди. Его язык проникает глубоко в мой рот, опаляя головокружительным поцелуем, и я откликаюсь, даже не думая отталкивать его от себя. Веду ладонями по его плечам, испытывая смутное сожаление из-за того, что не могу сбросить с них куртку и погладить его тело, не натыкаясь на препятствия в виде одежды. Стихийно пугаюсь подобным мыслям, но страх быстро исчезает под действием той всепоглощающей дряни, которую мы на пару раскуривали с Никитой.

— Что это? — тихо спрашивает Мишка, скользнув губами к моему уху. Я трудом сдерживаю стон, чувствуя, как его влажный язык обводит по кругу мою мочку. И с некоторым запозданием понимаю, что его, должно быть, настораживает запах травки.

— Неважно, — отвечаю, цепляясь за отворот его рубашки, виднеющейся под распахнутой курткой.

— Важно. Я хочу знать, что делает тебя такой бесстрашной, — он приобнимает меня, и я опираюсь плечом на его руку, не испытывая и тени сомнения из-за того, что нахожусь так близко к постороннему.

— Поцелуй меня, — прошу его, подняв голову так, чтобы вновь встретиться с ним взглядом, и вижу, как легкая ироничная ухмылка сходит с его лица.

Вместо ответа он кладет ладони мне на спину, поглаживает лопатки, склоняется ко мне и целует мои приоткрытые губы так долго, что мне становится нечем дышать. Последняя доступная мне доза воздуха приобретает его вкус, и теперь я уже сама теряюсь между выдохом и вдохом, стремясь растянуть это неожиданное удовольствие. Мишка прислоняет меня спиной к дверному косяку, отводит в сторону мои распущенные волосы и прикусывает чувствительную кожу между шеей и предплечьем. Я откидываю голову назад, соприкасаясь затылком с гладкой металлической поверхностью, крепче хватаюсь ладонью за его плечо, как за единственную доступную мне опору. Его губы исследуют нехитрый вырез моей тонкой черной блузки, но стоит мне запустить ладонь в его жесткие волосы, притягивая еще ближе, как Мишка оставляет в покое мою беззащитную шею, вновь принимается терзать мои губы своими, а потом и вовсе выдает:

— Наверное, нам стоит притормозить, — и поясняет, прежде чем я успеваю проявить удивление. — Не хочу компрометировать тебя, когда ты на работе, — сквозь блузку оглаживает ладонью нижнюю часть моих ребер. И хотя я согласна с ним даже более, чем целиком и полностью, останавливаться мне совсем не хочется. Даже под угрозой того, что в любой момент кто-то из наших может выбраться на заднее крыльцо подышать свежим воздухом или, напротив, отравиться какой-нибудь стимулирующей дрянью. Мне хочется, чтобы Мишка коснулся меня еще. И еще.

— У вас в зале видимость плохая, — говорит он, снова нарушая тишину между нами. — Остается надеяться, что никого из моих учеников не тянет почитать ваш обожаемый тлен. Иначе я тоже буду скомпрометирован.

Прислонившись виском к косяку двери, он смотрит на меня в течение нескольких бесконечных секунд, и я отвечаю ему таким же долгим взглядом. С каким-то мазохистским упорством пытаюсь рассмотреть в нем признаки другого, недоступного мне человека из нормального мира, но мое влечение к нему напрочь стирает все мыслимые границы, и я вдруг понимаю, что на самом деле нас разделяют считанные сантиметры, преодолеть которые не составит труда даже такой, как я…

Чувствую, как схожу с ума и напрочь теряю ощущение реальности.

Мишка хмурится, коротко бросает взгляд куда-то себе за спину, после чего тянет меня за руку и, ткнувшись губами в уголок моих губ, интересуется на выдохе:

— Когда там закрывается ваш клуб?

Мне нечего ему ответить, я давно уже потеряла счет времени, но оказалось, что он сам знает все куда лучше меня, а спрашивает скорее для порядка.

— Почти через час, — прибавляет, покусывая мою нижнюю губу. И тут уже не выдерживаю я, просовываю ладонь под его локоть и, развернувшись, тяну его за собой внутрь клуба. Не доходя до выхода в переполненный звуками зал, сворачиваю к подсобным помещениям и вместе с Мишкой ныряю в одну из приоткрытых дверей. Нет, я ничего не задумывала и не планировала заранее — все, чего мне хотелось, это как можно дольше оставаться с ним наедине. Я просто шла навстречу своим порывистым желаниям, не предполагая наперед, чем они могут кончиться.

Забывая о том, что должна бояться.

Не знаю, почему с ним мне не было страшно.

Я сама обхватываю ладонями его шею, и, приподнявшись на цыпочках, тянусь к его губам, вновь желая попробовать их на вкус. Он подхватывает меня на руки и в несколько путаных шагов достигает четко очерченного проема окна, иллюстрирующего вид на задний дворик клуба. Сажает меня на широкий подоконник, едва не смахнув на пол цветочный горшок с каким-то неопознаваемым сухим стеблем, некогда бывшим растением. Стевич до сих пор лелеет надежду когда-либо оживить давно умерший цветок. Весьма кстати вспомнив о навязчивой идее хозяина клуба, я пугаюсь, шепчу Мишке на ухо:

— Цветок, — и он почти не глядя, не отрываясь от меня, двигает горшок подальше от нас, к другому краю подоконника.

В кромешной темноте я вижу только его силуэт в опасной близости от себя. Я не знаю, что именно он намерен делать, и это меня волнует, неведение кружит голову, будоражит кровь, разгоняя ее тонким венам с немыслимым жаром. Его ладонь ложится на мои ключицы и медленно, очень медленно спускается ниже, пальцы обхватывают первую пуговицу и легко выуживают ее из петли. Я замираю в неясном предвкушении, пока он одну за другой расстегивает все пуговицы на моей блузке, совсем немного приспуская ее с моих плеч. Легкий холодок касается моей обнаженной кожи, но я не двигаюсь, полностью отдав контроль за происходящим в Мишкины руки. Страха нет. Он не сможет сделать мне ничего плохого, кто угодно, только не он.

Темно, но я вижу, как дрожат его руки, прикасающиеся ко мне там, где больше не осталось одежды. Осторожно прикусываю губу, мысленно призывая себя дышать глубже, когда он склоняется и трогает губами мою кожу между ключицей и кромкой черного лифчика. Его ладони накрывают полушария мерно вздымающейся груди, лаская ее через ткань круговыми движениями. Дышать мне становится все тяжелее, весь воздух из помещения куда-то стремительно улетучивается. Мое тело охватывает легкая дрожь, и я уже не могу с уверенностью говорить о том, чем она вызвана — возбуждением или вернувшимся ко мне страхом сделать что-то не то.