Юлия Амусина – Каменный ангел (страница 35)

— Потому что не знали о второй, — Макс бросил собирать свое шмотье и осторожно присел на крутящийся стул. — Я передал Павлу две флешки — одна с информацией, другая с программой расшифровки. В принципе, ничего важного, чтобы ставить код, там, по моему мнению, не было, но я все-таки установил защиту, решил достать ее дядьку кучей лишних движений. Я знал, что он будет ковыряться в моих кодах и разберется далеко не с первого раза… В конце концов, он мог бы позвонить мне, и я б ему подсказал, что и как.

— Вот что за ребячество, баклан?

— А он и разбираться не стал, — с презрением фыркнул Макс, качая головой. — Отдал человеку Тома первую флешку, а тот его убил, также не разобравшись, что к чему. Том не смог обойти мою защиту и теперь надеется с твоей помощью выйти на хакера, то есть, на меня.

— Почему бы ему не обратиться к другому компьютерному гению? — резонно заметила я.

Макс вновь посмотрел на меня так, точно я сморозила величайшую в мире глупость.

— Пусть попробует найти кого-нибудь лучше меня, — самодовольно проговорил он. — И потом… Уже сам факт, что там был Глеб, должен насторожить нашего друга.

***

Я переключила играющую песню; веселенький мотивчик тотчас сменило что-то медленное, почти лирическое. И откуда только такое в плейлисте Макса?

Отошла к окну, безучастно покосилась на яркие сверкающие неоновые вывески где-то внизу. Там же были люди, много людей. Веселые разнополые компании, парочка любителей домашних животных со своими питомцами, просто люди, возвращающиеся с работы домой.

Там текла жизнь.

Мне никогда этого не понять. Волей судьбы или несчастного случая я раз и навсегда оказалась по ту сторону, запуталась в паутине безумных мыслей, отгородилась от мира, надежно заперла свое сердце на крепкий висячий замок. Мне никогда не выбраться из лабиринта, чертового места, зайдя в которое каждый обречен вечно искать выход.

Иногда кажется, что я вижу тусклое мерцание спасительного света. Я отталкиваюсь от точки невозврата и пытаюсь выбраться, следую за короткими вспышками, но каждый раз все новая попытка снова и снова оканчивается полнейшим провалом.

Я зависла на одном месте, и вряд ли это когда-нибудь может измениться.

У меня нет будущего. Девочка без прошлого с придуманной жизнью вряд ли может пользоваться благами судьбы. На самом деле то, что могут видеть другие — ложь, все ложь, вокруг меня вообще нет ни капли правды.

Иногда мне кажется, что я начинаю забывать, какая она — истина.

Я путаюсь в своих воспоминаниях, с трудом различаю, где правда, а где вымысел, прогоняю вон прошлое и все сильнее увязаю в настоящем. Границы между этими двумя плоскостями разрушены, эфемерны и почти неразличимы. Я самой себе напоминаю фантом, застрявший между двух разных миров.

Девочка в грязном белом платье, забившаяся в темный угол каменного мешка, очень часто напоминает о себе. Она — неизменная моя часть; быть может, она — главная моя составляющая. Она хотя бы существовала, я же продолжаю жить только в собственной памяти.

А в чем вообще смысл? Кому было нужно мое рождение там, наверху? Я не вижу впереди цели, как не вижу своего предназначения, повода топтать бренную землю. Периодически не слишком веселые затейники сверху пытаются завязать со мной игру в рулетку, но пока что мне относительно везло — я по-прежнему жива, все еще дышу, могу размышлять и даже иногда трезво оценивать ситуацию. Последнее откровенно мешает, я бы предпочла находиться в счастливом неведении относительно тленности и бессмысленности своего существования, чем постоянно думать, пытаться обнаружить хоть жалкие крохи такого желанного смысла. Его нет.

А может, никогда и не было.

Я отошла от окна, вновь мельком осмотрела темные контуры мебели в не слишком уютном помещении. Еще одно очко не в мою пользу — какого черта я вообще делаю в таком месте, такой компании? Почему не тороплюсь исчезнуть отсюда, почему веду себя тихо, едва ли не прилежно, в то время как уже могла бы предпринять целый ряд шагов? Меня здесь держит вполне объяснимое чувство — страх.

Страх вновь оказаться одинокой и никому не нужной тенью живого, но давно умершего внутри человека.

Огромная воля к жизни — вот мое самое большое проклятие. В противном случае я бы давно разбила голову о стену.

Глеб недавно вернулся и теперь, судя по звукам, разговаривал с кем-то по мобильному. Подумав, толкнула дверь и спустя полминуты стояла возле него. Хаос, в отличие от меня, не сидел в темноте — комнату заливал яркий свет вкрученной в причудливый плафон лампочки. Свет после темноты немного резал глаза, и я положила ладонь на выключатель, нажала, погружая помещение в кромешный мрак.

Мне нравилось, когда Глеб был рядом, но в то же время откуда-то из глубины души появлялось необъяснимое желание мертвой хваткой вцепиться ему в горло. Осознание было молниеносным — ведь это он и есть тот самый огонек, на призрачное сияние которого я пыталась выбраться из запутанного лабиринта.

А я ненавижу свет, он меня убивает, делает слабой, почти беззащитной.

Слабости никогда не выставляют напоказ, от них торопятся избавиться, а если это невозможно, стараются спрятать глубоко и надежно, подальше от злых посторонних глаз.

Выходит, Глеб — моя слабость?

Он пошевелился — я не видела, где он находится, но поняла, что где-то совсем близко. На мою ладонь легли его пальцы, в ту же секунду свет вновь вспыхнул, заставив меня ненадолго зажмуриться.

— Я ждал, когда ты придешь, — Глеб улыбнулся и провел ладонью по моему голому плечу.

— Мог и сам подойти, — я медленно проследила взглядом за его движением, не двигаясь и не пытаясь отстраниться.

— А мне нравится смотреть, как тебя ко мне тянет. Ты сразу кажешься живой.

— Меня к тебе тянет?

— Еще бы.

— И чему тут радоваться?

— Не, погоди, а как же сперва повыделываться и обозвать меня кретином?

— Ничего же не изменится.

— Да, но сам процесс…

Не желая ввязываться в неминуемый дурацкий спор, я молча обвила руками его шею и поцеловала сжатые губы.

Глеб тут же, словно до сего момента только и ждал сигнала, схватил меня за волосы, жадно прижался губами к моим губам в ответном поцелуе, крепкими ладонями заскользил по плечам вдоль рук, спустился к талии, сильно сжал ткань тонкой майки. Я повела носом по его щеке, почему-то нестерпимо сильно хотелось касаться его кожи, трогать его, обнимать, видеть где-нибудь поблизости, знать, что он рядом и никуда больше не денется. Все это шло вразрез с моими мыслями о смысле и свободе, само по себе было неправильным, в корне неверным.

Ведь ясно же, что Глеб — очередной тест на устойчивость, испытание, которое я бездарно проваливаю.

Он подхватил меня на руки легко, словно я совсем ничего не весила, и почти упал на стоящий позади диван. Я охнула, когда он сжал меня в объятиях, по-видимому, на какой-то момент не сумев совладать с собой, не рассчитав силу. О том, что на ребрах наверняка останутся новые синяки, я подумала с каким-то странным удовлетворением.

— Душняк, — он мгновенно ослабил хватку, почти разжал ладони, бессильно откинулся на спинку дивана. — Я ж не железный, ты понимаешь? Не умею водить туфту, как все эти романтичные бакланы, увлекусь и реально могу тебя покалечить.

— Вряд ли, — его слова ничуть не пугали. — Я не стеклянная кукла, Глеб.

— Хуже. Для меня ты… — он замолчал, неопределенно махнул рукой, пытаясь подобрать слова. — Все время должен грамотно просекать, чтобы ничего тебе не сломать случайно. Ты просто не знаешь, что я могу с тобой сделать.

— Давай узнаем, — нагнувшись, я мягко прильнула к нему, захватила губами его нижнюю губу, прикусила, сначала легко, затем сильнее, так, что он вздрогнул. — Делай со мной, что хочешь. В конце концов, мне даже интересно, чем это может кончиться.

Он прорычал что-то непонятное, дернулся вперед, в ту же секунду я оказалась под ним, припечатанная к дивану его тяжелым телом. Раздался глухой треск — одним движением Глебу удалось разорвать мою майку как раз на животе. Если это было предупреждением, послание не достигло своей цели, лишь отрикошетило от принимающих ворот в сторону вражеского поля.

Я вцепилась ладонями в плечи Глеба, отвернула голову, подставляя шею под горячие, жадные поцелуи. Его руки блуждали по моему телу, грубо задирая, сминая остатки майки, забираясь под джинсы, и мне безумно, просто невероятно нравились все его действия. Он мог не бояться меня покалечить — в боли приятного мало, однако в той, что была вызвана его страстью, я находила своеобразный, даже специфический кайф.

Если бы он действительно желал разорвать меня на части, как грозился всего несколько мгновений назад, я вряд ли бы стала возражать.

Я запустила ладони под его свитер, смяла кожу на сильной груди, невольно дернулась вперед, хотя в этом не было никакого смысла — Глеб все еще прижимал меня к дивану. Все-таки, какой же он красивый. Мне хотелось смотреть на него, ни на секунду не отрывая взгляда от хмурой небритой физиономии, касаться кончиками пальцев колючей щетины, целовать губы, щеки, шею, располосовать ему спину, помечая свое.

У него наверняка было много женщин, и в этом смысле я вряд ли смогу произвести неизгладимое впечатление сразу и на всю жизнь, да это и не важно — кто знает, сколько нам осталось жить. Но если он вздумает дернуться куда-то теперь, после того, как стремительно ворвался в мой личный террариум и разворошил клубок вечно бодрствующих змей, я окончательно развею его миф о «стеклянной» бедняжке. Лучше вновь совершить что-то ужасное и непоправимое, чем однажды увидеть его в объятиях другой.