Юлий Файбышенко – В тот главный миг (страница 14)

После недолгих переговоров Алеха-возчик согласился вывести их к Охотке. Он шел впереди, направляя лошадей, к нему был приставлен Актер. За ними, горбясь под своими мешками, брели остальные. Лопаты и кайла у них были отобраны и навьючены на лошадей. Позади всех ехал Хорь. Лепехин и Глист контролировали всю колонну. Хорь видел, что даже угрюмому Лепехину нравится его новая роль. Арестант всегда мечтает быть тюремщиком, каторжник — конвойным. Люди брели медленно, переговаривались, оглядываясь, и это в глубине души возмущало Хоря.

Но путь предстоял долгий, и он не хотел терять привычных отношений с канавщиками, однако зорко следил за тем, кто с кем и как разговаривает. Он знал, что попытки возмущения будут, и готовился их пресечь в зародыше. Главной опасностью было, конечно, бывшее начальство. От него можно ждать чего угодно. Но пока Порхов брел последним, низко склонив под тяжестью вещмешка голову, Альбина шла в середине цепочки, ни тот, ни другая никого ни на что не подстрекали. Хорь уже решил, как поступить с ними, и сейчас выжидал только случая.

…Впереди внезапно остановился, поджидая его, Седой, Хорь сунул руку в карман. Этот едва ли способен на что решительное, но все-таки.

Соловово дождался его и пошел рядом с лошадью.

— Скажите, вы к границе?

— А ты что в Китае потерял? — спросил, усмехаясь, Хорь. — Тут, что ли, надоело?

— А вы точно — в Китай?

Он погнал лошадь, не отвечая. Позади слышно было, как возмутился Колесников:

— Викентьич, с ума сошел? Неужели — предатель? А я-то с тобой!..

Успокаивая, зажурчал голос Соловово.

«Седой нам, видно, не враг», — размышлял Хорь, покачиваясь в седле.

— Привал, что ли, Хорь? — спросил подъехавший Лепехин. — Надо кашевара назначить. Он усмехнулся: — Может, Порхова?

Хорь захохотал. Унизить бывшее начальство — благое дело, но варить он наверняка не умеет, а жрать надо всем. Кашевар должен быть понятливым мужиком и работать с охоткой.

— Федор, — крикнул он Шумову, устроившемуся у костра. — Кашеваром будешь. Лепехин тебе сейчас твои запасы покажет. Еще нам караульные нужны. — Он прошелся по траве, с удовольствием ощущая себя вершителем чужих судеб, повернулся к Лепехину. — Насчет чего-чего, а насчет охраны у тебя черепок варит.

— Начальник конвоя, — усмехнулся Лепехин, и Хорь понял, что тому тоже нравится его новая роль. — Айда к огню. Послушаем, что треплют.

У костра ораторствовал Глист.

— Хорь — битый. Все знает. Четверых корешей выпускали. Отбили они срок по тем же делам. Хорь им и сказал, чтоб нанялись в партию. Они и нанялись. А тут Пашка выходит. Шестерка известная, весь лагерь его знал. За марафет в полынью кинется, глаз кому хошь вырвет. Хорь и сказал ему, чтоб ждал нас тоже. Бежали мы. Пошли тайгой. Усть-Юган — он на северо-востоке, там нас меньше ждали, да идти-то семьдесят километров. Успели за день. Как раз в лагере начальство паникует, а мы здесь уже. И все точно подгадано, партия или нонче, или завтра выйдет. Нашли Пашку, потрясли его, он и замолвил словечко перед братом, «ксиву» нам четверо те передали, а сами смотались. Так и попали к вам в кореша, то-то небось довольны. — Глист расхохотался, оглядывая всех близко поставленными глазами. — Ловко, а?

— Ловко, — задумчиво сказал Чалдон, — ловко, паря, это точно. — Остальные молчали. Хорь оглядел сумрачные лица и увидел, что на запястье руки Порхова блеснули часы. Он встал и движением головы позвал за собой Лепехина. Тот пошел за ним не очень охотно. «Ничего, и тебя выучим», — думал Хорь, направляясь к костру.

— Карабин приготовь, — сказал он Аметистову, играя пистолетом. — Как бы чего не вышло.

Лепехин остановился позади Порхова. Тот сидел, обхватив руками плечи, глядя на огонь, сидел отдельно от всех остальных, и это нравилось Хорю. Никто не заговаривал с бывшим начальником, даже его жена. И тот, видно, не очень стремился с кем-нибудь общаться.

— Эй, начальник! — обратился к Порхову Лепехин. — Дай-ка мне твои часики!

— Часы тебе? — зло спросил Порхов, глядя на Лепехина. Отстегнул ремень и снял часы. — На, возьми! — Он швырнул часы на траву и тут же ударил по ним каблуком. Раздался хруст. Лепехин рванулся и ударил Порхова по лицу, потом прикладом карабина по голове и, когда тот упал, начал избивать его ногами.

— Сволочь! — вскочил Санька. Глаза его слепила ненависть, приподнялся и Нерубайлов. Чалдон и Колесников встали, как один.

— Сесть! — крикнул Хорь и выстрелил в воздух. — Брось его, Лепехин!

Под дулами карабинов все сели. Один Санька, глухо ворча, стоял и с вызовом глядел на Лепехина. Чалдон и Колесников рывком посадили забившуюся в их руках Альбину. Порхов катался по земле. Лепехин подошел, держа карабин под мышкой.

ГЛИСТ

— Кто не будет подчиняться, из того котлету сделаю, — обводя всех глазами, заявил Лепехин, — бабу амнистирую, можешь подобрать своего благоверного.

Через час все опять шагали по тайге. Канавщики брели, опустив головы. Никто ни с кем не разговаривал…

— Ведь если сказать, как мы из лагеря сбежали — кино! Чистое кино! И все спасибо Хорю. Он — голова, — разливался у костра Глист, польщенный всеобщим вниманием. — Деньги по баракам собрали. Месяц не стриглись. На воле нам паспорта добыли. Значит, надо нам было двадцатого быть в Усть-Югане, оттудова партия шла. Девятнадцатого сменили мы ребят на складе, Лепехина и Хоря заложили в кузове дровами, мы с Актером в машину. Дрова везли к домам начальства километров десять. Там зона кончается. Шофер пропуск предъявил у КПП, мы выехали. Номера на наших телогрейках были чужие — двух бытовиков расконвоированных сменили, с них фуфайки сняли. Шофер молчит; ему что, больше всех надо? Доехали до домов, дрова сгрузили как надо, потом в машину, и айда!

— Больно просто все вышло, — сказал Чалдон. — Али охрана не глядела?

— У КПП зырили строго, — сказал Глист, улыбаясь. — Да как под цельной машиной дров корешей найтить. А мы-то навроде расконвоированные. Попробуй узнай: номера-то чужие! Двадцатого мы уже были в Усть-Югане, нам там «ксиву» передали. Головы у нас небритые, вид не лагерный. Пашка своего братана упросил — вот мы и в партии. Ищи ветра в поле!

— Давай спать, кореша, — прервал рассказчика Хорь, — наутро побудка рано. Все по палаткам.

Неохотно поднявшись, канавщики один за другим полезли вверх по склону. Глист, подрагивая на ветру, один ежился у костра.

— Встань-ка! — скомандовал ему Хорь. — Повернись! Кто тебя, просил, сука, трепаться, а?

Глист выпученными глазами смотрел на Хоря. Первый удар в дых согнул его пополам, вторым и третьим — по почкам — он был брошен в осклизлую холодную траву, и, пока корчился и бился в ней, глухо мыча от боли, Хорь, Актер и Лепехин тушили костер. Потом Хорь снова подошел к Глисту.

— Коли что ночью случится, — сказал он, — я из тебя мозги вышибу, тля навозная. Возьми карабин и помни: чуть что, — бей без разбору!

Зашуршала трава. Все трое ушли. Глист, всхлипывая, шмыгая носом, лежал, уткнувшись в колючую мокрую траву. Его тошнило. Боль в почках не проходила, а порой усиливалась. Он вспоминал, как бил его Хорь на глазах у Лепехина и Актера, и скрипел зубами от жгучей ненависти. Ему мерещилось, что он всаживает нож под лопатку Хоря, и тот медленно оседает на землю. Он плакал от ярости и жалости к себе, слабому, униженному и несчастному. Немного успокоившись, начал шарить по траве и нашел пистолет. Холодноватая шершавая сталь рукоятки отрезвила его, но жажда мести не проходила.

Глист сел на мокрую траву и, всхлипнув последний раз, задумался. Даже с пистолетом ему с Хорем не справиться. Он — волк матерый. Всегда настороже. Все они волки, даже его ровесник Актер. Почувствуют, что он задумал, до смерти изобьют. Его все всегда били. Били в семье — мать и особенно пьяный отец. Били за воровство, мелкие пакости, били из-за сплетен и доносов соседей, били во дворе — за длинный рост и слабость, били в школе — за неумение драться, били в детколонии — просто так, для острастки, били потом в лагере… И не били только в два периода его двадцатилетней жизни: когда он связался с шайкой Цыгана и через два года, в лагере, когда сам Хорь принял его под свою руку. Хорь изредка бил и тогда, но другие не смели трогать.

«Слабых всегда бьют» — этот закон жизни он узнал рано, но как стать сильным, не знал. Он еще с детства понял, что самое главное — научиться сопротивляться. Тот, кто умеет дать сдачи, — владелец жизни, ее созидатель, этот человек добивается своего. Он не умел. Физически не успел развиться, потому что часто болел в детстве, а позже — потому, что в компаниях, куда он попадал, курили, пили, рано узнавали женщин… И что это были за женщины: затасканные до такой степени, что под слоями крема и пудры давно пропали их собственные лица, оставались только бледные маски… И рядом с ними мужал Глист. Женщины эти многому научили его, но странно: никогда не видели в нем мужчину, они делились с ним всем, даже профессиональными секретами. Он был для них вроде подружки,

Глист был слаб, но именно поэтому старался стать вдвойне изобретательным и ловким, чтобы уметь исподтишка отомстить, и месть его была всегда изощренной. Для того чтобы выжить, он всегда стремился быть рядом с сильным, делал все, чтобы стать ему необходимым. И это скоро начало приносить первые плоды. Рядом с вожаком было безопаснее. Некоторые даже начали побаиваться его. И били меньше.