Юлий Файбышенко – В тот главный миг (страница 13)

Хорь, причмокивая губами, слушал Лепехина с видом полного равнодушия. На самом же деле он был оскорблен до глубины души. Этого типа он выволок из лагеря. Без его связей, без его работы он и сейчас бы гнил там, за проволокой.

— Власовец вонючий, — сказал он сквозь зубы, — мало вам русские харю-то кровью умыли. Сволочь ты. Кто послал корешей в Иркутск, чтоб тебе «ксиву» оформили? Кто уговорил «отпускных», чтоб они подрядились в партию? Кто плановал над побегом? Кто своего добился? Ты, вошь тифозная?

Лепехин не отвел взгляда, и взгляд этот был тяжелый, завораживающий.

— Что было, то было, Хорь, — сказал он и притянул карабин поближе к бедру. — А теперь, как я скажу, так и будет. И ты не рыпайся, паскуда, — он вскочил одновременно с Хорем, и ствол карабина, упершись тому в грудь, заставил Хоря сесть. — Хочешь войну со мной начать? Тут морга нет, так сгниешь.

Хорь молча разглядывал Лепехина. Вышло не так, как он ожидал. Кореш становился врагом. А это всегда опасно. Надо было торговаться. Ссориться с Лепехиным не время.

Затопали сапоги, в отверстие взглянула голова Глиста.

— Хорь, — сказал он, облизывая губы. — Тут эти… канавщики… просят, чтоб их до ветру пустили. Как скажешь?

— Пущай под себя ходят, — угрюмо пробормотал Лепехин. — Недолго им землю марать.

— А потом, — полюбопытствовал Глист, — отпустим их или как?

— Отпусти, — сказал Лепехин, — милосерд больно, зелень! А кого потом в свидетели позовут?

— Пришить я их не дам, — сказал Хорь холодно и уперся взглядом в Лепехина. — Ты, скотобаза, в Китай попрешь, а нам тут работать. Нас возьмут — я за всю мокреть ответчик? Или он? — Хорь кивнул на обомлевшего от его слов Глиста. — Чтоб «вышка» сразу?. С нами они пойдут.

— Правильно, — завопил Глист, — да и веселей! И дорогу они знают!

— Цыц, — рявкнул Лепехин. — Пошел отсюда!

Глист исчез и тут же всунулся опять.

— Так до ветру-то пускать?

— По одному, — сказал Хорь, — и под охраной. Актер пусть водит, а ты сторожи.

Глист исчез. Затопали, удаляясь, сапоги.

— Вот так, Лепехин, — сказал Хорь, — шуму от тебя много, толку нет. Все пойдут со мной. Под охраной. Под Читой мы их бросим где-нибудь, подальше от жилья. Но пришить — не дам. А ты как знаешь.

— Ухожу, — встал Лепехин. — Я б и тебя, шкуру, мог бы зараз на тот свет отправить, — он похлопал по прикладу, — да живи! Хрен с тобой.

Хорь, скрывая озлобление, следил, как он идет к выходу. С Лепехиным расставаться ему было нельзя. Такой в тайге лучше десяти Глистов.

— Ладно, — сказал он, когда Лепехин уже наклонился выходить, — мир. Давай столкуемся.

Лепехин остановился и посмотрел на него от входа, напружив жилистую красную шею.

— По-божески, — пояснил Хорь, — я тебе, ты мне. Садись.

Лепехин вернулся и уселся, недоверчиво глядя на него.

— Раз тебе всюду крышка и только Китай — щель, пойдем на Охотку. Но пойдем все, — сказал Хорь. — На границе, коли тихо пойдет, я тебе канавщиков отдам, что хочешь с ними делай. Но до тех пор, пока они со мной, они будут живы.

— Будь по-твоёму, — согласился Лепехин. — Но коли схитришь, гляди.

Лепехин вышел. Хорь прикинул: первое — надо потолковать с канавщиками. Тут надо не мазать. Работать точно. Чтоб вокруг Порхова и Альбины не гуртовались. Припугнуть. Лепехин в этом очень пригодится. Страх нужен. Без него могут что-нибудь отчубучить.

— Глист! — позвал он.

Прибежал потный Глист. Всунул длинногубое большеглазое лицо.

— Звали?

Хорь помедлил. Он с удовольствием смотрел в бледное растерянно-почтительное лицо Глиста. Раньше он для него был просто Хорь и только. Теперь Глист называл его на «вы».

— Ты теперь адъютант мой, — сказал он со значением в голосе. — Официальный человек, понял? — он усмехнулся. — Я тут главный, а ты мой самый важный исполнитель.

Глист довольно заулыбался, вдруг зажегся краской и захохотал.

— Сходи, объяви в палатке. Буду с канавщиками беседовать. Как они там?

— Молчат.

— Шепчутся?

— Нет. Молчат. Вздыхают. Только Седой с Колесниковым трепались.

— О чем?

— О научном. Непонятно: эволюция — революция.

— Ясно. Ты с ними теперь — на два шага, не ближе. Власть переменилась. Теперь ты навроде на вышке, а они вроде как мы в лагере. Ты орать можешь?

— И орать, а чуть что — по морде.

— Так вот, собери их сейчас для беседы. Скажи Лепехину, что и его зову. Потом заседлай мне лошадь. И Актеру скажи. Теперь мы на коне. А бывшее начальство пешком потопает.

Они вошли в палатку: первым — Хорь, за ним — Лепехин, потом любопытствующие Глист и Актер, но Хорь тут же приказал им готовить лошадей, и тем пришлось покориться.

Канавщики сидели на спальниках. Шумов что-то зашивал. Чалдон смолил самокрутку. Седой и Колесников беседовали. Санька в углу опустил голову на руки, Алеха-возчик копошился в своем «сидоре». Альбина, бледная, но спокойная, встретила вошедших прямым, как выстрел, взглядом и отвела глаза. У самой стенки лежал, глядя вверх, Порхов, неподалеку от него по-татарски примостился Нерубайлов.

— Здорово, ребята, — сказал Хорь, подвигая себе чурбак и садясь.

Лепехин сгорбился рядом, опираясь грудью на карабин. Канавщики сидели в прежних позах, никто не ответил ему.

— Еще раз попробуем, — сказал он весело, но начиная закипать:

— Здорово, ребятки!

— Здоров, однако, коли не шутишь, — сказал Чалдон, глядя на него в упор.

— Я ведь к вам по делу, ребятки, — опять заулыбался Хорь. — Пришел политинформацию делать.

Седой, переглянувшись с Колесниковым, покачал головой. Алеха-возчик вдруг хихикнул. Это ободрило Хоря.

— Чтоб все ясно было: мы тут устроили небольшой бунт. Без этого никак нельзя, пусть простит бывшее начальство..

— Почему оно бывшее? — спросил Чалдон.

— Потому как власть переменилась, — пояснил Хорь, не обижаясь. — Хотели мы немного подождать, да один больно ретивый попался… — Он помолчал, оглядывая всех. «Говорить или не говорить о завхозе? Пока, пожалуй, не надо». — Мы, кореша, народ веселый, сидели за колючкой, не нравилось нам там. Порешили положение это переменить. И переменили. Хотели в партию вписаться, да потом тихо-мирно исчезнуть, да начальство попалось уж больно строгое, чуть было на тот свет не отправило. Решили мы действовать: и себя выручить, и вас!

— От чего ж ты нас-то выручил, однако? — спросил Чалдон, — От получки, что ли?

Санька хихикнул, Нерубайлов громко и демонстративно рассмеялся.

Хорь нахмурился.

— Хмырь вот этот, — он ткнул рукой в сторону Порхова, — вас чуть не на верную гибель вел. А вы, как собаки, по его следу бежали… Мы это дело поломали. Теперь с нами пойдете.

— Государственный переворот, — с интересом посмотрел на Хоря Седой.

— Полная революция, — подтвердил Хорь, — теперь других будете слушаться…

— Это кого же? — спросил Нерубайлов.

— Нас, — сказал, стервенея, Хорь. — И ты, серая твоя душа, гляди у меня. Будешь передо мной на цыпочках ходить, я тебе, может, и прощу, а нет — разговор короткий. Вон Лепехин это дело хорошо умеет. Завхоз у вас бойкий был, пришлось в бессрочную командировку отправить. — Хорь оглядел всех. Альбина смотрела с вызовом, Чалдон, прищурившись, Нерубайлов, усмехаясь. Алеха-возчик все еще рылся в своем мешке. Санька весь дрожал от ненависти и тянулся к нему взглядом, словно прицеливался. «Этого пацана надо сторожить покрепче», — отметил Хорь. Порхов, как и раньше, смотрел вверх, Шумов — шил.

— Я, кореша, оратор плохой, — сказал он, вставая. — Но без лишних слов упреждаю: какой шухер или побег — пришить нам не впервой. Так что — дело ваше, выбирайте.

— Собирай пожитки! — скомандовал Лепехин. — Убирай палатки! Двадцать минут на сборы.

Хорь подошел к лошадям, выбрал себе порховского Вороного, погладил по храпу, лошадь отдернула морду. Он усмехнулся. Не признает. Ничего, признает. Он потянул ее за повод, поставил ногу на стремя и сел в седло. Он сидел высоко над землей и смотрел, как медленно движутся люди, жизнь которых зависела теперь от него. Он думал о том, что судьба — индейка, никогда не найдешь концов. А кто знает, может быть, он, Хорь, блатной, законник, известный бандит, по милицейским досье, рожден был для власти и почета? Если так, то эта минута наступила.