Юлий Файбышенко – В тот главный миг (страница 11)
Брат нехотя встал и вышел из палатки.
Когда Пашка ушел, Корнилыч раскатал спальник, скинул сапоги и залез в него. За парусиновой стенкой слышно было, как Колесников заливал костер, копошился и вдруг запел:
Корнилычу не нравилось поведение Альбины. Муж в двух шагах, она в партии — вторая по чину, а возле парня вертится. «Бабы, — думал он, — глупой народ. И чего хотят? Сами не знают». Память его мягко отплыла вдаль, в молодость, в предвоенный год, когда он уже каждый сезон ходил в тайгу, зарабатывал хорошие деньги, а Пашка учился в седьмом классе. Мать болела, боли у нее были адские, но она переносила их терпеливо и померла, как и жила, без единого стона. В то время у старшего появилась женщина. Но он пожалел брата и не женился. А потом началась война, и Пашка остался один. Теперь же они вдвоем, а понять друг друга не могут…
Он спал всегда чутко, и сейчас проснулся от шороха и по привычке фронтовика, делая вид, что продолжает спать, поглядел из-под век. В палатке стоял Пашка и осматривал карабин. Вид у него был возбужденный, глаза блестели. Наклонившись над ящиком, он стал набивать карманы патронами. «Уж не уйти ли из партии собрался дурень, — соображал Корнилыч. — С него станется».
— Паш, — сказал он, высвобождаясь из спальника и садясь в нем. — Ты ружо-то оставь. Не положено мне его выдавать без разрешения.
Пашка, как стоял согнувшись над ящиком, так и застыл. Корнилыч начал обертывать портянки.
— Напрасно ты это придумал, — сказал он, сумрачно поглядывая на брата. — Все окольно, все вьюном. Чо хотел? Уйти собрался? А куда? Тут, кто покрепче тебя, до жилья не дотопает.
Он обул сапоги и встал, невысокий, крепкий, нахмуренный.
— Давай карабин, брательник, — шагнул он к Пашке, уже улыбаясь. — Ружо тебе не на пользу, однако. Ты с кайлухой пока ладить научись.
Пашка прыгнул к выходу и направил карабин в грудь брату.
— Вот чо, — сказал он, задыхаясь, лоб его был в испарине, — Слышь, не подходи, говорю — стрелю. — Голос его сорвался на визг, глаза были сумасшедшие.
— Сказился, поганец! — видя поднимающийся на уровень его лба ствол карабина, произнес Корнилыч. — А ну брось ружо!
Но Пашка, вдруг весь осунувшись, стиснул зубы и дернул затвором.
— Нужен мне карабин, а коли крикнешь, я те все пять пуль в брюхо встрелю. Понял?
Тяжелый, неудержимый гнев ослепил Корнилыча. Это ему братка говорит такие слова, ему, отдавшему все ради него? Да разве это человек? Не научили тебя — так он научит! Корнилыч шагнул, и Пашка выстрелил. Пуля цвикнула у самого уха.
— Значит, в брата стрелил, паря? — сказал он, подстерегая момент. — Видно, крепко родную кровь ценишь. Легко ее льешь.
Пашка отступил на шаг и был уже у выхода. Ствол карабина по-прежнему сторожил каждое движение Корнилыча.
— Баял я тебе, — сказал злобно Пашка, — нужен карабин. А раз нужен, так все одно возьму!
В ту же секунду, почти без размаха, Корнилыч швырнул в брата крышкой ящика и прыгнул. Он вырвал карабин, отшвырнул его и тяжело ударил в лицо осевшему Пашке.
— Ростил я тебя! — хрипел он. — Человека хотел сделать. А ты, каторжна душа, в брата стрелил! Змея! Паскудина подколодная!
Пашка застонал, Корнилыч опомнился, сел рядом с Пашкой, достал из кармана бинт, начал обтирать его лицо. Брат застонал, потом раскрыл один глаз, другой был залеплен синяком, взглянул на брата, сказал сипло:
— Не трудись, чо там… За дело бил.
И тут Корнилыч заплакал.
— Скотина ты! Бревно ты глухое, — бормотал он, тщетно пробуя сдержать спазмы горла. — Кто ж ближе-то тебя у меня?
Из единственного открытого глаза Пашки тоже потянулась слеза. Он с трудом сел и потряс за колено старшего.
— Не плачь, Кеш, поделом мне… Запутался я, Кеха… Пропал я, — он дернулся разбитым лицом и скривился от боли. — Не жилец я теперь.
Корнилыч выпрямился. Слезы у него разом высохли. Он вытер ладонью лицо и затеребил Пашку.
— Запутали, говори кто?
Но Пашка мотал головой и молчал, облизывая разбитые губы.
— Я понял! Это Хорь, он один мог! Так? Он карабин велел тебе выкрасть?
Пашка стрельнул в брата взглядом и отвернулся.
— Ясно, — сказал Корнилыч. — Только зачем, не пойму. Уходить, чо ли, из партии собрались?
Пашка дрогнул плечом, и Корнилыч понял: угадал.
— А чо уходить им? Ишачить не охота? Так идти тайгой — работа похлеще. Да и что уходить нормальным людям?
Он смотрел в разбитое лицо Пашки, а тот отводил, прятал взгляд.
— Стой, — сказал Корнилыч, осененный догадкой. — Санька говорил, чо рацию ему нарочно разбили. Чо не от дерева, однако, лампы побились, а кто-то потом хватил. Стоп! А когда первый раз лошадь упала, с ней этот их Глист был. Ни одна лошадь не упала, а та, что с рацией, в пропасть сорвалась… Это чо выходит? — Он не отрываясь, смотрел на Пашку, а тот, оцепенев, слушал брата. — Я принял этих людей в партию, а кто за них просил? Братка родной просил. А почему он просил за них, однако? — спрашивал Корнилыч, наливаясь злобой. — Знал, видно, зачем. Кто эти четверо, шпионы? — тряхнул он Пашку за шиворот. — Ну! Говори сейчас, потом хуже будет!
Пашка отвел глаза.
— Зачем им надо было рацию разбить? Кому продался, говори, последний шанс тебе даю.
— Какие шпионы? — пробормотал Пашка. — Из лагеря… Блатные…
— Беглые?
Пашка молчал. Корнилыч встал. Ярость раскалила его, сердце бухало, как на фронте, когда надо было подниматься в атаку.
— Сиди тут, — сказал он, накидывая на плечо карабин. — Сиди и жди!
Завхоз бегом поднялся в голец, открыл полог палатки канавщиков и вошел в нее. В углу кто-то тяжело храпел. Голова с челкой поднялась, зевнула и опять скрылась во вкладыше. «Лепехин, — отметил Корнилыч. — Дойдет черед и до этого. Главное — Хорь». Тот спал у самой стенки палатки. Едва Корнилыч склонился над ним, как он открыл глаза, спросил:
— Чего бродишь, завхоз?
— А то, — сказал сквозь зубы Корнилыч, сдерживая ненависть. — Вылезай. Разговор есть.
Хорь смотрел куда-то за плечо завхоза. Тот оглянулся, увидел, что Лепехин сел в своем спальнике.
— Ты спи! — сказал ему Корнилыч. — Рано еще.
Лепехин посмотрел на Хоря, тут же упал в спальник и затих.
Хорь встал и быстро оделся.
— К чему столько спеху? — спросил он. — Пожар, что ли?
— Считай — пожар! — сказал Корнилыч, выходя вслед за Хорем из палатки. — Айда во-он туда на верхотуру, там поговорим.
Ему почудился какой-то шорох сзади. Он оглянулся: никого не было.
— На верхотуру, так на верхотуру, — сказал Хорь. — Мне хоть где. Вооружился-то до зубов! На медведя, что ли?
— Считай — на медведя, — сказал Корнилыч, и они зашагали наверх.
— Давай тут толковать, — сказал Хорь и встал под березой. — Некому нас тут подслушать. — Он всматривался во что-то позади завхоза. Корнилыч скинул с плеча карабин.
— За то, что гнидой живешь, вражина, — сказал завхоз, — за то, что Пашку мово гадом сделал, поставлю я на жизни твоей точку.
В тот же миг морщинистое лицо Хоря вспыхнуло радостью. Корнилыч оглянулся, и тут же рухнул от страшного удара по голове.
Ему показалось, что на него обрушилось дерево. На самом деле он лежал с расколотым черепом, а над ним с кайлом в руке стоял Лепехин.
ХОРЬ
— Готов, — сказал Лепехин, наклоняясь над завхозом и выкручивая карабин из мертвых рук. — А кабы не поспел— кранты тебе, Хорь.
— Молоток, — сказал Хорь, утирая крупный пот на лбу. — В самое время. Видал, что фраер хотел? Дух из меня вышибить.
— Пашка прослюнил, сука! — сказал Лепехин. — Пришить надо.
— Суке — сучья и смерть, — подтвердил Хорь, все еще тяжело дыша. — Что делать будем?