Юлий Дунский – Жили-были старик со старухой (страница 4)
заливались археологи внизу.
Старик отошел на шаг, набрал воздуху и закричал петушиным голосом:
— Па-прашу приготовить билеты!
Песня оборвалась. Учитель вздрогнул и стукнулся затылком о перекладину. А старик, заливаясь счастливым смехом, вышел из-за укрытия и сел рядом со старухой. Археологи перевели дух и заулыбались.
В буфете станции Коноша сидели за мраморным столиком старик и старуха. Старик ел из стакана компот, а старуха ничего не ела. Она очень волновалась.
— Компот затеял пить... А что как опоздаем?
Старик отмалчивался. Репродуктор над ними вдруг ожил и прокаркал что-то совершенно непонятное, вроде:
— Гырр-бу-бу-бу... Жирр-ду-ду-ду...
Старуха вскочила и кинулась было к вещам, но старик силком усадил ее на место.
— Ну, не нам это! Не нам! — сказал он с досадой.
— Так ведь, Гриня... — сказала старуха. — Ведь боязно! Это хуже нет — с пересядкой ехать.
— Нету такого слова — «пересядка». Пе-ре-садка! Не срамись и меня не срами.
Подошел человек в хорошем пальто, без шляпы, взялся за спинку свободного стула и сказал:
— Вы разрешите?
Старику очень понравилась такая вежливость.
— Сделайте одолжение.
Новый компаньон раскупорил бутылку минеральной воды и налил себе стакан. Старик выловил из компота последнюю ягодку.
— Плохой компот, — сказал он старухе, имея, однако, целью завязать разговор с новым человеком. — Вот прежде компот был чрезвычайно вкусный. В нем и барбарис был для кислинки, и финик попадался... Также инжир — тогда его винной ягодой звали. А еще раньше он имел название фига. Но скушать такую фигу было одно удовольствие!
Старик хихикнул и повернулся к вежливому соседу, удивляясь, почему тот не откликнулся на шутку. Сосед пил воду, занятый какими-то своими мыслями. И тут Григорий Иванович вдруг узнал эти выпуклые глаза и чуть выпяченные губы.
— Извините за нескромность, — сказал он радостно. — Вы артист Аркадий Райкин?
— Да, — ответил Райкин, встал и поспешно отошел, боясь, видимо, расспросов и комплиментов.
— Очень! Очень приятно было познакомиться! — успел крикнуть старик ему вслед.
Снова над ними заскрежетал репродуктор:
— Гырр-бу-бу-бу... Жирр-ду-ду-ду...
Старуха снова кинулась к вещам, и снова старик потянул ее на место.
— Сиди! Я ведь слушаю... Я скажу, когда нам!..
Но в этот момент в буфете появился дежурный по станции.
— У вас на Ужму пересядка? — закричал он старику. — Так уже отправку объявили! Радио надо слушать!
Григорий Иванович заметался около вещей. Дежурный подхватил два самых тяжелых места и побежал к выходу. Старики потрусили за ним. На бегу старуха говорила мужу:
— Видишь, Гриня, все люди говорят — «пересядка». А ты меня попрекал...
От Коноши старикам предстояло ехать в мягком вагоне.
Проводница помогла им внести вещи в купе. Там уже было трое: муж, жена и ребенок лет четырех.
Муж — высокий, плотный, с маленькими голубыми глазами — недовольно сказал проводнице:
— Девушка, я же просил... по возможности не заселять купе.
— Нет у меня такой возможности! — отрезала проводница и вышла.
Высокий оглядел стариков, их багаж (в котором выделялась допотопная, вязанная из белых прутьев корзина с висячим замочком) и отвернулся.
— Ничего, Саша, — сказала ему жена. — Может быть, это и к лучшему.
Она обратилась к сыну:
— Игорь, если ты не будешь есть, я отдам тебя этому старику.
Но Игорь только мычал, вертел головой и отказывался есть куриную ножку, которую ему совала мать.
Оробевшие старики сидели молча, неудобно притиснувшись друг к другу: на их диване было раскидано имущество соседей — те забыли убрать, а старики стеснялись тронуть.
— Далеко вам ехать? — спросил наконец сосед.
Старик обрадованно ответил:
— Едем мы в Ужму, к дочке. Сам я медицинский работник... Ветеринар...
Но соседа интересовало другое.
— Значит, до конца вместе ехать, — мрачно сказал он, не дослушав старика.
Тот обескураженно умолк, но и долго молчать было неудобно.
— Кушай, молодой человек, — обратился Григорий Иванович к мальчику. — Как говорится по латыни: менс сана ин корпоре сано! В здоровом теле здоровый дух!
— Это мучитель! — сказала мать устало. — Утром запихнешь в него котлетку, а он ее до вечера за щекой носит...
— А вот мы познакомились недавно с Аркадием Райкиным... народным артистом... Так он для аппетита минеральную воду пьет! — подхватил старик, решив, что лед сломан. — Вообще, чем хороша дорога — новые впечатления, интересные знакомства...
Но и на этот раз ему не удалось договорить: женщина вдруг кинула куриную ножку на стол и шлепнула Игоря по руке. Мальчик заплакал.
— Нету моих сил! — крикнула мать. — Саша, ну сделай что-нибудь.
— А что я могу сделать? — хмуро ответил Саша. — Ну, давай съем за него... Только портишь ребенка.
Он достал коробку папирос, подумал и вышел курить за дверь.
Мать Игоря выскочила из купе следом за мужем. Ее худое увядшее лицо покраснело от обиды.
— Пожалуйста!.. Я тоже могу уйти! — И она пошла по коридору.
Но Саша даже не оглянулся...
Старикам ехалось неуютно в мягком купе. Не то чтобы их огорчила грубость соседей — грубости, собственно, и не было.
Но люди спорили, ссорились, двигались по купе так, словно находились там совсем одни — вот это показалось старикам неправильно и обидно.
Игорь перестал хныкать и исподлобья наблюдал за стариками. Старуха улыбнулась — первый раз за все время.
— Гриня, — сказала она. — А хлеб от зайчика, он у тебя?
Григорий Иванович понял и подхватил старую игру:
— Который нам зайчик дал?.. Вот он, тут.
— Какой зайчик? — спросил Игорь.