Юлий Дунский – Жили-были старик со старухой (страница 3)
От маленького дощатого строения в глубине двора скакал на одной ноге директор. На нем тоже был плащ внакидку.
— Хорошо скачешь. Лучше кузнечика, — сказал старик.
Директор уцепился за перила крыльца и перевел дух.
— Мою кибернетику пока еще пристегнешь... А нужда поспешная.
Старик помог ему взобраться по ступенькам.
— Ты на меня не серчай, Анатолий, — сказал он. — Оба мы старые, оба Иванычи — зачем нам ругаться?
— Нет. Мне обидно. Ну, молодые, кто пожиже, разбегаются — это тоже обидно, но понятно. Наш совхоз не Гудаута... И Ленка моя удерет, это я уже предчувствую. Но мы-то с тобой!.. Если и мы разбежимся, кто работу делать будет?
Старик вздохнул.
— Мою работу давно Володька делает. А я при нем так... почетный караул. Будто не знаешь!
Они постояли молча.
— Куда же решился? В Гудауту?
— Нет.
— Так я и знал. Всем надо в Москву! Буквально всем!
— И не в Москву, — твердо сказал старик. — Я в Ужму поеду. К Нинке.
— И не шутишь?
— Нисколечко. Человек она в жизни неустойчивый — кто ее поддержит, если не родители?
— Давай, давай... Поддерживай, — пробормотал директор, снова начиная закипать. — А ты хоть понимаешь, какие там условия?
— Льготные. Там против нашего вдвое платят, — ответил старик самым простодушным голосом.
— Зря нигде не заплатят! Там люди по канату ходят!
— Ну? Как в цирке?.. Это моя старуха не сможет.
— Ты из меня дурачка не делай!.. Там пурга! Сбился с дороги — и нет тебя, пропал!.. Для того и канат: люди держатся за него и ходят!
— Люди ходят, и мы за ними пойдем, — сказал старик уже серьезно.
Анатолий Иванович плюнул и откачнулся к двери. Уже из коридорчика он спросил:
— Это тебе старуха накуковала?
— При чем тут старуха? — возмутился старик. — Я сам решил. Старуха что!.. Она за мной, как нитка за иголкой... А насчет Севера ты плохо знаешь. Это, Анатолий, красивейший край. Возьми хотя бы северное сияние. Северное сияние! Я всю жизнь мечтал на него поглядеть.
Старик никогда не врал; не врал и на этот раз. Просто ему уже казалось, что так оно и было — и про нитку с иголкой и про северное сияние...
Теперь мы расскажем немного о путешествии стариков на Север. Вообще-то ничего особенного с ними в пути не случилось, отчет о дороге можно было бы вовсе опустить, если б нам не хотелось рассказывать о стариках как можно подробнее.
До Коноши Гусаковы ехали в общем вагоне, бесплацкартном.
Рядом со стариками расположилась молодая, очень шумная компания. И парни и девушки были одеты одинаково: выгоревшие ковбойки, потрепанные тренировочные брюки. Все время они пели какие-то странные, не слыханные стариками песни.
Сейчас, например, по вагону разносилось:
Старик и старуха сидели, положив руки на колени, и разглядывали поющих — старуха, надо сказать, несколько испуганно.
Парень и девушка на верхней полке не пели. Они сидели рядышком, поджав колени к подбородку, и, когда думали, что на них не смотрят, целовались.
И еще один «ковбоечник» — худенький, с перевязанным горлом — не участвовал в хоре. Он развлекался другим способом. Напротив него сидел и, не поднимая глаз, ел колбасу с булкой молодой, краснолицый пассажир. И вот парень с перевязанным горлом делал вид, что ужасно ему завидует. Он провожал тоскливым взглядом каждый кусок колбасы, собирал в пригоршню воображаемые слюнки, хватался за живот, который якобы нестерпимо болел от голода.
Делал он это на потеху своим товарищам — в каждой компании бывает один такой добровольный шут. Сидевшая рядом с ним девушка очень смущалась. Продолжая петь, она толкала парня кулачком под ребра, но он не унимался.
Краснолицый пассажир покушал и завернул оставшуюся колбасу в газету, потом встал, многозначительно тронул старика за локоть и вышел в проход. Старик последовал за ним.
К этому времени песенка про котенка кончилась, но тут же началась другая:
— Археологи, — сказал с омерзением пассажир. — Работники науки... Тот, перевязанный, который ваньку валял, это аспирант. Ничего, я напишу в ихний институт.
— Про что? — спросил старик.
— Про все, чему и вы свидетель. Ор, скаканье, песни эти похабные... Я проводнице говорил, но она отнеслась формально. А между прочим, вон тот наверху, который целуется, — он вообще без билета!
— Как так?
— Он местный. Учитель... Вот скажите, чему такой научит?.. Пока они копали, он в эту рыжую влюбился. Пошел ее провожать, сел и сам поехал — зайцем. Уже пятый перегон провожает!
— А чего ж они ему билет не купят? — спросил старик недоверчиво.
— Да у них денег — ноль целых. Считали, считали, трясли копейками, а даже на суп не набрали... Полная потеря ответственности! И вот я хочу поделиться с вами мыслью...
— Интересные бывают люди! — перебил старик, вдруг рассердившись. — Горем своим поделиться или мыслями — это вы всегда готовы. А колбасой поделиться жалко! Неужели твои мысли дешевле чайной колбасы?
Пассажир заморгал желтыми ресницами, а потом сказал злобно и жалобно:
— Старый вы человек, а хам!
— Ну вот... Поделился, значит, мыслью, — удовлетворенно кивнул старик. Он отошел от собеседника, но, не дойдя двух шагов до своего отделения, остановился и украдкой поглядел наверх.
Парень и девушка по-прежнему держались за руки и улыбались друг другу. Внезапно девушка сморщила носик и заплакала. Учитель зашептал ей на ухо что-то смешное и ласковое, а потом провел своим курносым носом вдоль ее щеки и стер все слезинки. Девушка засмеялась — так же неожиданно, как раньше заплакала.