Юлий Дунский – Жили-были старик со старухой (страница 5)

— Шли мы лесом, к поезду торопились... А навстречу заяц. Говорит: «Дедушка, на тебе хлебца, внучке отвезешь!..» У меня ведь внучка на Севере, Ирочка...

— А мальчонке заячьего хлебца неужто не дашь? — удивилась старуха.

— Дай, — тихо попросил Игорь.

Старик порылся в кошелке, достал серый каравай и сказал строго:

— Весь не дам, а краюшку можно.

Мальчик смотрел на хлеб во все глаза. Григорий Иванович отрезал кусок и положил на него ломтик деревенского сала.

— На вот... И ветчинки отведай.

— Сало тоже зайчик дал? — спросил Игорь.

— Нет. Это поросеночек дал, — сказала старуха.

— Попросили его хорошенько, он и дал, — усмехнулся старик.

Когда мать Игоря вернулась в купе с запудренным лицом — наверно, плакала в туалете, — мальчик уже доедал заячий хлеб. Мать не сразу поняла, что происходит, а когда поняла, вся вспыхнула, схватила сынишку на руки и унесла из купе. Хлеб с салом остался на столике. Через открытую дверь старики услышали:

— Саша, они его кормят своим хлебом.

— Ну и что?

— Как что? У этого старика глисты!

— С чего ты взяла?

— Но он же ветеринар!

— Отстань, не морочь голову.

С некоторым опозданием дверь закрылась.

— Ты для них по-латыни разговаривал, — сказала старуха. — А они и по-русски не знают... вот такие слова: «спасибо», «пожалуйста». Они их не знают!..

Против обыкновения Григорий Иванович не стал спорить с женой. Он только вздохнул и сказал:

— Ох, горюшко... Доехать бы скорей.

...В Ужму приехали к вечеру второго дня. Скорый стоял на этой станции всего три минуты. Едва старики выгрузились, поезд тронулся.

— Дедушка! А вас встретят? — крикнула проводница, проплывая мимо.

— Дочка встретит!

Однако на платформе никого не было видно, кроме дядьки в кожаном пальто и ушанке, который встречал Сашу.

Дядька подхватил чемоданы, а Саша взял на руки Игоря. Когда они проходили мимо, мальчик крикнул:

— До свиданья, дедушка!

Потом они сели в «победу» и уехали, а старики остались.

Платформа была покрыта наледью, за путями уже намело сугроб, ветер кидал в лицо иглистые снежинки. За каких-нибудь двое суток старики приехали из осени в зиму.

Григорий Иванович посмотрел на небо. Темно-серое, оно не светило ни единой звездочкой.

— А северного сияния нету, — сказал он разочарованно. — И Нинки тоже нету... Вот незадача.

В темноту от станции уходила телеграфная линия. Иней на проводах кое-где подтаял, осыпался, и получилось, что между столбами висят белые точки и тире — будто замерзшие в пути телеграммы.

Старуха подумала и спросила:

— Гриня! Может, ты телеграмму не так отбил?

Это бессмысленное обвинение старик даже не стал опровергать.

— Ну, Нинка!.. Ну, поганка! — сказал он. — Раз в жизни попросил встретить родителей — и то не соизволила!

— Вот ты говоришь со зла, а она, не дай бог, захворала?

Старик досадливо крякнул и отвернулся.

Возле станции вдруг вспыхнул свет. Это зажглись фары и окна автобуса, — он, видимо, решил уехать, не дожидаясь больше пассажиров.

— Автобус! — заволновалась старуха. — Может, нам подходящий?.. Ты пойди вызнай, а я вещи постерегу...

Со станции в город автобус шел полупустой. Старик продышал дырочку в белом шершавом от инея окне и не отрываясь смотрел на дорогу — хотя смотреть, собственно, было не на что.

Придорожные фонари освещали узкий край замерзшего кочковатого болота. Из снега торчали не то кустики, не то мертвая трава — и дальше, в темноте, вряд ли было что-нибудь другое.

— Да... Лысые места... скудные, — вздохнул старик.

Сидевший напротив пассажир встрепенулся и посмотрел на старика веселым сорочьим глазом.

— Извините, отец! — сказал он с легким грузинским акцентом. — Под лысой наружностью может скрываться больше содержания, чем под самой красивой прической. Вы поняли мою мысль? В недрах нашей тундры имеется уголь, нефть... Но вы, конечно, это знаете не хуже меня.

Он тонко улыбнулся, показывая, что старик, конечно, знает хуже, а сказал он так просто, из вежливости. Все зубы у него — и верхние и нижние — были стальные: прямо не рот, а замок-«молния».

— А может, ей Ирочку не с кем оставить? — сказала вдруг старуха. Она все время думала про Нинку.

— Погоди, — отмахнулся Григорий Иванович. Несмотря на плохое настроение, он не мог не побеседовать с новым человеком.

— Ну, а флора какая-нибудь... или фауна... здесь имеется?

— Любая, — бесстрашно ответил грузин. — Горностай. Белая куропатка. Ее тут тысячи! Миллионы! Они летают, как... как снежинки!.. А летом цветы, ягоды...

— Мошкара, — добавил, не открывая глаз, дремавший рядом парень. Грузин покосился на него и неохотно признал:

— Кто говорит? Есть еще трудности... Старые люди отсюда уезжают: сердечникам тяжело.

— У Ниночки сердце очень слабое... Наверно, болеет, — сказала старуха.

Автобус перестало трясти. Старик снова прильнул к своему смотровому глазку. Тундра кончилась — машина катилась теперь по улице между каменных домов. Горели городские фонари, разноцветно светились вывески.

— «Мясо — молоко»... «Парикмахерская»... «Ателье», — читал вслух старик. Настроение у него сразу поднялось. — А что, старуха, здесь можно жить!.. Кинотеатр «Космос»... Ресторан «Кос...». Тоже «Космос»?

— Ресторан «Кось-ю». В честь нашей реки, — пояснил грузин.

— А поселок Угольный? Он от центра близко? — с надеждой спросил старик.

Грузин вздохнул.

— Нет. Это шестнадцать километров от нашей столицы: новый поселок, маленький.

Поскольку Григорий Иванович заметно огорчился, грузин добавил:

— Но зато там шахта очень перспективная — миллионка... И замечательная местность! Весной тундра зацветет — кругом на километры иван-чай, иван-чай, иван-чай... Как сирень!

— Вы, я вижу, местный? — вяло спросил Григорий Иванович.

Грузин засмеялся — словно ширкнул своей нержавеющей «молнией».

— Теперь местный.

Он снова улыбнулся и пошел к выходу.