Юлиус Фучик – Вечный день (страница 93)

Вся эта история в самом деле была смешной. Подвели корреспондента газеты «Фолькишер беобахтер», ничего не скажешь!

Логунов с улыбкой смотрел на немца и думал, будет ли он таким же словоохотливым и откровенным, когда у него спросят о других, более важных вещах. Встречи Лимана с Эрихом фон ден Бахом, с Гансом Кребсом, а тут с Форманом позволили ему ближе познакомиться с тем, что делается в группе армий «Центр», каковы ее ближайшие задания и планы. Корреспонденту всегда ведь хочется знать больше, чем дозволено. Не мог же берлинский гость так просто согласиться на поездку в Студзянки — чем-то его заинтриговали?! Ну а история с «тигром» — это, конечно, исключительный случай!

В конце концов, для Логунова, как и для присутствующего при разговоре Межицана, немецкий майор интересен не своими приключениями и семейными связями. Встречаясь взглядом с этим немцем, он чувствовал, что и Лиман ждет от него каких-то более важных вопросов. Побоится свидетелей? Может, лучше, если они останутся только вдвоем?

Иоахим Лиман, тем временем отвечая Логунову, успевал присматриваться и к другому генералу, форма которого подтверждала, что он не служит в советских войсках. Это заметил Логунов. Иностранец не был желаемым свидетелем, тем более что вообще, как известно, третий часто бывает лишним. Самые важные свои вопросы Логунов оставил на потом. Да и не следует «отбивать хлеб» у майора Гамерова, думал он, пускай допросят пленного по всей форме. Сейчас Логунов спросил о другом, о менее существенном.

— Почему вы не защищались, не воспользовались оружием?

— Почему? Просто не успел опомниться, команда «Хенде хох!» парализовала меня.

— Вы сразу же ее выполнили?

— Как видите, не опоздал. Двое, которые не выполнили ее сразу, заплатили жизнью. — Немец немного подумал и, увидев на лице генерала Логунова презрительную улыбку, принялся объяснять свое поведение. — Нас было пятеро в танке. Члены экипажа должны были защищать себя и машину. А мое оружие — перо. Ваши солдаты конфисковали у меня и «вальтер». Да, признаюсь, за все время с тех пор, как меня военизировали, я стрелял из него трижды. Еще в самом начале войны…

— Следовательно, вы, майор, сознательно пошли в плен? Вас не удержало даже то, что вы принадлежите к гитлеровской партии?

— Разве бы меня держали в «Фолькишер беобахтер», если бы я не был членом этой партии?

— А в другой газете?

— Никакая другая не спасла бы меня от мобилизации.

— Вот оно что! Понятно, Ну а если так, если вы только журналист, а все остальное камуфляж, то, думаю, вам нечего особенно бояться. Плен, по сути, единственный выход. Вы хорошо понимаете, что «третий рейх» доживает последние месяцы.

— Я не боялся плена. С самого начала. Белого хлеба и масла вы, конечно, не даете в лагерях, но и на черном жить можно. Лучше с черным жить, чем с белым умереть.

Логунов поверил Иоахиму Лиману, и ему просто по-человечески захотелось у него спросить, почему же он, судя по всем этим словам, не гитлеровец в душе, так долго был в одной упряжке с фашистами? Почему не бежал, скажем, за границу, как это сделали другие германские интеллигенты, ученые? Такая возможность у него, конечно, была.

Выслушав вопрос, пленный охотно ответил:

— Возможно, потому, что я журналист, бегство не устраивало меня. То, что происходило в моей стране, свидетелем чего я был, само по себе могло заинтересовать любого человека. Меня не преследовали, мне ничто не угрожало, и я остался.

— Гитлеровскую Германию покинули известные ученые, которым Гитлер обещал златые горы. Стало быть, не страх, не забота о личной судьбе была причиной эмиграции?

Иоахим Лиман кивнул, соглашаясь с генералом Логуновым.

— Вы правы. Что уж там говорить об ученых, если даже родной брат фюрера и тот дал деру.

— У Гитлера есть брат?

— Алоиз Шикельгрубер. Но это не политик, а коммерсант.

— Любопытно, очень любопытно!

Поощренный генералом, Лиман тут же рассказал все, что ему было известно, однако изложил это очень коротко. Алоиз Шикельгрубер еще в молодые годы отправился из Австрии за границу делать карьеру. Манчестер дал ему работу официанта. Не претендуя тогда на большее, Алоиз скромно жил с женой и сыном на свой заработок, а чаевые проигрывал на скачках. Тридцать третий год вскружил голову и Алоизу. Мог ли он и дальше продолжать свое нищенское существование в роли официанта, когда брат Адольф стал фюрером, канцлером Германии! Прошло немного времени, и вот уже младший Шикельгрубер — владелец ресторана на Виттенбергплац в Берлине. Личный придворный архитектор канцлера Адольф Шпейер перестроил старое здание в американском стиле. Огромные окна из сплошных стекол, эстрада, миниатюрный зимний сад. Гостей встречал сам хозяин и делал это очень умело, в чисто австрийском духе. Если ему подавали руку, он никогда не называл себя Шикельгрубером. Только — Алоиз Гитлер. Но это не мешало ему быть обходительным с посетителями. Сказывался манчестерский опыт. Вскоре под крыло дядюшки Адольфа Гитлера бежал из Манчестера и сын Алоиза Патрик. Быть может, для того, чтобы их сразу узнавали, отец и сын отпустили себе маленькие усики, как у фюрера, и точно так же, как он, носили прическу, оставляя на лбу «непокорную» прядь. Кажется, именно тогда, когда фюрер начал осуществлять план «Барбаросса», первым из Берлина выехал в неизвестном направлении Алоиз, за ним — Патрик. Старший вообще не отвечал на телеграммы жены, зато Патрик вынырнул в североамериканских штатах. Его часто видели в фешенебельных ресторанах на Бродвее. За соответствующую плату Патрик Гитлер рассказывал всякие пикантные истории о своем дядюшке и других вождях «третьего рейха». Заработок был неплохой, на американцев производило впечатление то, что Патрик был очень похож на Адольфа Гитлера. Иногда он пародийно изображал «самого» на трибуне, и тогда глаза его наливались безумным блеском, лицо нервно подергивалось, будто у паралитика.

Да, этот майор, носивший «вальтер» в кобуре вместо игрушки, был типичным журналистом столичной газетенки, и его память хранила много любопытных историй, которые не переслушаешь.

— Вы понимаете, майор… — после короткой паузы Логунов заговорил строго официально. — Наш разговор нельзя считать допросом. А порядок есть порядок. Есть у нас люди, которым вы скажете все, что их будет интересовать. И чем правдивее будут ваши данные, тем лучше для вас. Вам не приходилось слышать в Москве поговорку: «Что посеешь, то и пожнешь»?

Немец понял, что разговор окончен. Собрав документы пленного, генерал Логунов вызвал адъютанта и передал бумаги ему:

— Проведите пленного к майору Гамерову. И пусть майор на минутку зайдет ко мне.

Лиман послушно воспринял предложение молоденького капитана следовать за ним, покорным движением головы попрощался сначала с Логуновым, потом с Межицаном. Выходил из блиндажа как-то неохотно, опустив бессильно руки. Видимо, его пугала обещанная встреча с майором Гамеровым.

Как только появился майор, Логунов познакомил с ним Межицана, предложил сесть.

— Слушай меня внимательно, товарищ начальник. Случилось так, что разговор с немцем вышел у нас, как бы тебе сказать, слишком деликатным. Разумеется, он хитрил с нами. Журналисты буржуазной прессы вообще доки. Но ты отнесись к нему со всей строгостью. «Фолькишер беобахтер» — центральный орган фашистов. Все сотрудники этой газеты — функционеры. Прежде чем попасть к нам, он был гостем у фон ден Баха, у Кребса, Формана. А под Студзянки попал с колонной дивизии «Герман Геринг» и был под опекой ее командира генерала Зельца… Не анекдоты же они друг другу рассказывали! Как правило, журналисты ведут записи, фиксируют все самое интересное, но у этого Лимана не оказалось при себе никаких блокнотов. Стало быть, нужно, чтобы Лиман поднапряг свою память. Ясно?

— Мне все ясно, товарищ генерал.

— И хорошо было бы, если бы он некоторые показания написал собственноручно. Предоставьте ему такую возможность. Я уверен, что, когда человек пишет, он меньше фантазирует и более ответственно относится к каждому своему слову.

Межицану нужно было торопиться. Бригада, видимо, уже подтянулась в район сосредоточения. Еще в эту ночь можно будет выйти первым полком на Вислу, а завтра — в бой.

То, что он стал свидетелем беседы с пленным майором, заставило его еще глубже задуматься. Конечно, не все такие, как Лиман. Очень много еще и убежденных гитлеровцев, верных оруженосцев и прислужников фюрера. Они фанатично служат и даже умирают за него. Но это уже не первый пленный, который избрал не борьбу, не смерть, а плен. Иоахим Лиман, судя по всему, понял: не за что умирать. Идея мирового господства «сверхчеловеков арийской расы» утратила свою привлекательность, она оказалась бредом сумасшедшего. Реально лишь то, что война пришла на порог фатерлянда.

В дороге Межицан думал о Логунове, вспоминал, как они быстро нашли общий язык. «Там, на плацдарме, наши командные пункты будут рядом», — решил Межицан, покачиваясь в своем накаленном за день «виллисе».

В лесу уже темнело, а когда проскочили второй мостик, снова попали в день: в балке не было деревьев — не было тени. Высоко над ними прошла девятка «Петляковых» курсом на Студзянки. Еще издали Межицан увидел несколько крупных свежих воронок на дороге, там уже работали саперы. Красноармейцы покрывали объезды ветвями и лозой.