Юлиус Фучик – Вечный день (страница 72)
Тетка Кубанька была всегда тихая, но с тех пор, как узнала, что ее сына отправили на самолете куда-то в Россию, она и совсем замкнулась. Почти не выходила из дому, только к Палтусам наведывалась. Она привязалась к Мадленке и за то, что та воевала вместе с Дюро, да и ранило их почти одновременно, а еще Мадленка умела утешить, всегда говорила, что Дюро скоро вылечат и он вернется.
Неизвестно, почему немецкие офицеры поместили «фрейлейн Габи» именно у Кубаней. Неизвестно, почему тетка так терпеливо сносила все ее капризы. Но как-то под вечер Кубанька в чем была, даже не накинув платка, прибежала к Палтусам, и Мадленка сразу поняла: что-то случилось.
— Мадленка, беда, — начала тетка прямо от двери, — я сразу к тебе…
— Что такое? — Мадленка вскочила с места, кучка перьев, которые она перебирала, разлетелась.
— Собираются против наших… — выдохнула тетка.
— Как вы узнали? Когда? Сколько их?
— Я лучше по порядку, — Кубанька села. — Было так. Сегодня с утра эта фря как на иголках. Завивается, ногти красит, губы, брызгает какими-то одеколонами, мне велела выгладить чуть ли не пять платьев. А сейчас, только оделась, позвала меня в комнату и спрашивает, понравится ли она панам офицерам. «Барышня, — говорю, — что же вы так стараетесь, ведь вы им и так нравитесь, в халате…» — «Этим-то да, — говорит, — но вечером должны прийти новые. Для них…»
Я и думаю, что теперь самое время сделать, как ты сказала мне. Ну и спрашиваю ее: из Липовой, мол, придут?
«Не из Липовой», — говорит. Я сделала вид, что удивляюсь, она и стала рассказывать, что вечером придет, мол, много солдат и панов офицеров, на этих днях отправятся они ловить партизан. Как сказала она это, аж ее всю затрясло, и начала она кричать, как будто бы меня в комнате не было:
«Ненавижу их, ненавижу!»
«Кого же, барышня?» — спрашиваю.
«Партизан!»
И рассказала, что партизаны расстреляли ее отца за то, что помогал немцам, и что у нее тогда был какой-то Вилли, но партизаны убили и Вилли, еще пятерых насчитала и говорит, что еще не все. Но теперь немцы обещали взять ее с собой, тогда уж она отомстит за всех. Такая она страшная, на все готова…
— А больше не спрашивали? Когда собираются? Куда?
— Да нельзя было все узнать… Только начала я, как ты мне говорила, что партизан тут нет, сразу перебивает: «Дура, — говорит. И стала по пальцам считать: — Кто, — говорит, — у наших солдат ружья крадет, где машины, что возят на фронт амуницию? Кто украл в Липовой пушки и похитил венгерских жандармов? Кто разбрасывает по деревням листовки? Кто?.. — И кулаком по столу стучит. — Кто повесил Ганса?» Это того офицера, что за деревней нашли…
— Его повесили сами немецкие солдаты, она это хорошо знает, но все равно… Говорите дальше, тетка!
— Она сказала, что партизан возьмут в клещи, что они попадут в мышеловку… Мадленка, я так боюсь, они придумали что-то против наших, надо бы как-нибудь дать знать. У меня на сердце так, словно все это против Дюрко…
— Хорошо, что пришли, — Мадленка наклонилась к Кубаньке и прошептала: — Мы как раз ждем человека от наших. Когда Володя в последний раз был здесь, он говорил, что придет через четыре дня. Сегодня уж пятый день пошел, наверно, сегодня…
— А… о Дюрко… — Кубанька с тоской смотрела на Мадленку, — о Дюрко он не говорил? Не сообщали им из России?
— В том месте, где Володя, нет связи. За Дюро вы не беспокойтесь, его, наверно, послали на поправку. А может быть, он теперь в море купается, тетка!
— В море? Боже мой, только бы он осторожно!.. В такой-то холод?
— Володя говорил, что есть там такие края, где всегда тепло… и солнце… — Мадленка задумалась, она сама даже не поняла, отчего ей стало так грустно.
В молодом ельнике за старым хутором Мадленка легла на землю и прислушалась.
«Нет, это мне только показалось», — подумала она. Кругом стояла тишина. Только издалека доносилась орудийная пальба. Здесь, на вольном воздухе, она была слышнее, чем в деревне.
«Хоть бы поторопились, хоть бы пришли, — вздохнула Мадленка, представляя себе парней с красными звездами на ушанках. — Скоро придут и на Шляйбу». — И она устало положила разгоряченное лицо на твердый снег.
Через минуту она почувствовала, как под ее горячей щекой тает заледенелая снеговая корка; Мадленка жадно слизнула из маленького углубления несколько капель безвкусной воды.
Как же быстро все произошло!
Как только вечером ушла тетка Кубанька, приковылял испуганный Мадленкин отец с недоброй вестью. Недалеко от школы немецкий офицер застрелил неизвестного в штатском. Из сумки убитого вынули листовки со сводками — такие же, как уже два месяца посылали Палтусу партизаны.
Палтус не узнал застреленного, обычно с листовками ходил Йожо Майер, но было ясно, что немцы убили того человека, о котором говорил Мадленке Володя.
Хотя Мадленка все поняла, она послала мать в деревню узнать подробнее о печальном происшествии. А когда Палтуска ушла, Мадленка сказала отцу:
— Принесите мне гранаты и соберите какой-нибудь еды, а я оденусь и, пока мама не вернулась, уйду.
— Подумай, дочка, куда ты пойдешь? — испугался Палтус. — Слаба ты для такой дороги, сама знаешь, что Володя говорил… Если нужно, лучше я пойду!
— Нет, только сделайте быстро, что я вам говорю. Вы же… — Она грустно взглянула на черную деревянную ногу отца.
— Ну, Мацо пойдет, одну я тебя не пущу!
— Но вы же знаете, что Мацо утром должен был идти на Поники… А одной мне легче пройти мимо охранников. Только быстрее…
Палтус хотел еще что-то сказать, но посмотрел на Мадленку и медленно, неохотно вышел. Он знал свою дочь. Ее не остановишь…
Когда он принес все, что она просила, Мадленка была уже одета в теплую воскресную одежду. На лавке в углу стоял расписанный сундучок с ее приданым, а она терла рукавом короткого белого кожуха тусклую сталь начищенного револьвера.
— Нет у вас патронов? Здесь только пять…
— Нету, дочка, у Гопков должно быть…
— Туда идти времени нет, и мама может вернуться, и… — Ей стало грустно, что она так уйдет от матери… — Но уже темно, мне пора. — А еще она боялась материнских слез…
— Ну что ж, — вздохнул Палтус, — раз так…
— Тато, — она схватила большую узловатую руку отца в свои маленькие ладони, — скажите маме, чтобы не мучила себя из-за меня, я скоро вернусь с нашими… А вы тут держитесь!.. Тато, — она обняла его. — Я вас всех так любила…
— Ну, ну, — он погладил ее по голове, не зная, как скрыть волнение. — Какой красивый платок ты надела, вышитый…
— Воскресный. И платье… Белое, чтобы меня на снегу не видно было и чтобы… чтобы наших встретить как полагается…
Из деревни она вышла легко и над Кислой пробежала быстро, только у вырубки, там, где дороги расходятся на Паткошку и Челенец, некоторое время ей пришлось лежать под заснеженной поленницей. Неподалеку на бревне сидели трое немецких дозорных. Солдаты курили, перебрасывались время от времени словом-другим, но Мадленка заметила, как они все время настороженно оглядываются. Она подумала, не бросить ли в них гранату, но недалеко мог находиться другой патруль.
И хорошо, что не бросила, потому что скоро на повороте замелькал свет, и Мадленка увидела человек тридцать солдат на лыжах. Немцы шли снизу, из деревни. Они поговорили с караульными; Мадленке показалось, что они о чем-то спорят, потом лыжники повернули назад. Часовым близость большого отряда своих придала смелости, они заговорили громче, раздался их смех, потом вырубку осветили желтоватые ракеты, и караульные ушли за лыжниками.
Мадленка немного подождала под поленницей и, когда вокруг все стихло, побежала в горы по просеке, натыкаясь в темноте на пни, засыпанные снегом.
Подъем был крутой, но Мадленка бежала что есть силы. Она спотыкалась, проваливалась выше колен в снег… После первых шагов сердце заколотилось так, что удары отдавались в голове. Начало колоть в боку, раны на ногах жгли, казалось, что тонкая кожица на них лопнула от пульсирующей крови… Но Мадленка бежала, бежала и только на вершине остановилась; отерла ладонью пот со лба и хотела сесть; вдруг ей показалось, что кто-то поднимается следом за ней. Она поправила на спине мешок и вошла в молодой ельник за Старым хутором.
Она прошла полпути.
Снег немного ее освежил. Мадленка неуверенно поднялась, хотя колени ее подламывались, она медленно шла в гору.
«Отдохну немного, — утешала она себя, — потом еще два подъема… Но там не нужно так бежать, пойду на Грб сбоку, от Вепорской скалы, там вернее…»
Но идти было все тяжелее.
Заснеженные колючие ветви сбили платок на плечо и цеплялись за ее короткие волосы. Лицо жгло ветром, морозом и иглами елей. А ноги! Отвыкшие от ходьбы, с только что зажившими десятками рубцов, они болели, пекли, будто к ним присосались пиявки. Ей хотелось сесть, сбросить со спины мешок, который становился все тяжелее, погрузить горящие ноги в снег, сидеть долго, долго…
Но она знала: если сядет, будет еще тяжелее, и вряд ли ей тогда встать…
Так шла Мадленка, шла во тьме, в холоде, одна-одинешенька, будто потерянная в ельнике, которому, казалось, не было конца-краю, мысли ее прерывались от боли, но она шла, а по щекам ее текли слезы.
Только когда перед ней забелел снеговой скат, когда она в темноте разобрала, что дошла до Челенца, она сбросила с плеч тяжелый мешок, села, закрыла лицо руками, ногти помимо ее воли впились в лоб и как будто окружили острым игольчатым забором ее смятенные мысли.