Юлиус Фучик – Вечный день (страница 73)
И все это были мысли печальные, безнадежные, такие, каким казалось Мадленке ее собственное положение.
«Ох, мама, — который раз повторяла она. — Мама моя, как же это я от вас ушла? Без доброго слова… Не простясь. Ведь я тут пропаду… Не могу больше, мама… Ведь нельзя было так».
— Не могу… — повторила она вслух и испугалась этого чужого, хриплого голоса.
«Правы были Володя и отец, это мне не под силу, — думала она дальше, — тяжко, как тяжко!.. А если Кубанька ошиблась?.. Вряд ли. Но если…» — Ногти глубже врезались в кожу, то, что пришло ей в голову в следующую минуту, было так страшно, что она совсем потерялась.
Мысли, огражденные острым забором ногтей, бились, как птицы в сети.
«Мышеловка! О мышеловке говорила тетка! И я помогла. Эта «барышня», конечно, узнала обо мне… Что я из отряда… Пронюхала, что тетка ходит к нам… Она не могла знать, что сегодня мы ждем связного, рассчитывала на то, что после ее сообщения кто-нибудь сразу побежит наверх… И те звуки, что как будто слышала я на просеке и теперь по дороге… это за мной идут! Ну конечно! На лыжах! Они хотят узнать дорогу к партизанам! И я их веду… Дала обмануть себя, как Зузанка… да, как Зузанка…» — Мадленка оглядывается.
«Нет, глупости, не пошли бы, а если бы пошли, догнали бы меня и заставили бы, как Зузанку… вести их… Нет, это не они, мне почудилось!.. Боятся нас… наших! Нет, надо идти, хватит отдыхать, обойду с Вепорской скалы… Выдержу… Должна выдержать, мама, должна!..»
Поднялась Мадленка, поправила мешок, платок завязала, прислушалась еще раз и сделала несколько шагов. Закоченевшие, как будто неживые, ноги вынесли ее на другую вершину, вынесли и на третью, на Вепорскую скалу, но уже на самой вершине подломились… Когда Мадленка падала, она ударилась головой о какой-то камень и покатилась вниз по крутому склону. Наконец, потерявшая сознание, она зацепилась за елки, росшие у самого Зузанкина колодца…
Долго ничего не помнила Мадленка, очень долго не понимала, что происходит вокруг.
А в это время многое изменилось…
Если бы ноги не отказали ей, если бы несли ее еще метров двести до хаты на Грбе, она бы пришла в партизанский штаб одновременно с десятником бригады десантников — Томашем Палтусом.
Мадленкин брат Томаш, который прилетел из Советского Союза в середине октября, так и не смог увидеть своих до самого конца восстания. Подразделение Томаша выступало тогда совсем в другом направлении, на Пылевую. В декабре, как и соединение Осмолова, Томаш застрял в Гандлях, и только теперь, через два месяца, его послали из освобожденного Балога к Вепорской группе на Грбе с приказом перейти линию фронта и присоединиться к Советской Армии. Из Балога послал Томаш привет домой, но не знал, успел ли Никита передать его, а Никиту немцы повесили в Межброде…
Может быть, радость встречи с братом придала бы Мадленке сил для новой тяжелой дороги через линию фронта…
Но она лежала в снегу и не знала даже того, что ночью пришла на Грб жена Майера и сообщила о застреленном партизане, о готовящемся походе против отряда и о том, что утром из Липовой по направлению к Паткошке уйдет автомашина с самим генералом Гёффле, который едет проверять восточные объекты.
Не знала она о бурном военном совете, на котором командир бригады Каличенко решил, что на рассвете все, как велит приказ, перейдут на Балог, но пятеро добровольцев останутся в засаде, схватят генерала и потом догонят остальных. Командиром этой группы назначили Володю Жолновского, с ним был и Томаш.
Утром, возможно, в то самое время, когда партизанские пули застучали по обшивке серого автомобиля, когда Йожо Майер от злости, что в машине генерала не оказалось, застрелил перепуганного шофера, а Томаш с Володей вытянули из автомобиля раненого капитана Штайнбуха, липовского коменданта, и вопящую фрейлейн Габи, возможно, именно в ту минуту Мадленка пришла в себя…
Она оперлась о локти и с трудом подвинулась. В глазах ее потемнело, и голова снова упала на снег. Закоченевшими пальцами она набрала немного снегу и приложила ко лбу.
Голове полегчало, в глазах прояснилось.
Где она?
Мало-помалу она начала все вспоминать. Только… Как же это? Было темно, ночь, а теперь светло…
Как же это?
Обо всем она вспомнила, и как упала, но что было потом?..
Дрожащими руками она прикоснулась к голове. Видимо, ударилась и потеряла сознание. Надолго?
Она посмотрела вверх.
Небо было затянуто серыми снеговыми тучами.
Мадленка терзалась. «Что, если я лежала тут весь день?.. Что, если долго еще не приду к нашим?..»
Она села и посмотрела вокруг себя.
Над головой ее чернел верх Вепорской скалы, под ногами, на дне Грбской долины, торчали сероватые неподвижные бугорки — заснеженный редкий молодняк. С места, на котором сидела Мадленка, пастушья хата казалась маленькой потерянной шкатулкой. Неизвестно, когда Мадленке на ум пришло это сравнение — сразу же или потом, когда она убедилась, что хата пуста, — найденные шкатулки чаще всего бывают пустыми…
Из трубы не шел дым, а Володя с грустной и злой усмешкой рассказывал, что только в дровах нет у них недостатка! Во всей долине никого, никого не было видно, никто не сторожил хату, во всей долине не было видно никого, кто бы носил воду, рубил дрова или просто сидел, стоял, ходил… Всюду пусто, тихо…
Мадленка глядела вниз, напрягая зрение, слух.
Теперь она знала, что ночью никто за ней не шел, она поняла, что к ребятам в хату кто-то уже принес важную весть, потом решила, что все рассыпались по лесу и собираются уходить, подумала, что некоторые, возможно, будут близко, и успокоилась.
Она встала, но ноги не держали ее. Во второй раз она упала на снег, сложила руки рупором и закричала:
— Ребята! Сюда-а-а!
— …а-а! — ответило эхо, перекликающееся с далекой орудийной пальбой.
Мадленку развеселил этот гром, она зааукала, как на сенокосе.
Но эхо не донесло ей ответа. Его уничтожили выстрелы, которые в это время раздались внизу, как будто под скалой.
Мадленка быстро сунула руку под кожушок, револьвера не было…
Она с испугом огляделась. На снегу, метрах в двух от того места, где она лежала, что-то чернело. Мадленка медленно поползла наверх.
Тяжелый мешок, который все время был на ее спине, тянул ее назад. Она скинула с плеч ремни — мешок покатился по откосу: он проскользнул между елками, больше Мадленка его не видела и не слышала шороха — наверное, где-нибудь зацепился. У нее похолодело в желудке. От голода или от испуга, что так глупо вышло с едой и с гранатами…
Быстро проползла она эти два метра и облегченно вздохнула. Это был ее револьвер. С пятью патронами…
Между заснеженными скалами была видна вырубка, от которой дорожка вела в лес мимо хаты, и тропа к Зузанкину колодцу. На вырубке было какое-то движение. Наверху, недалеко от дороги к хате, Мадленка увидела небольшой отряд, отступающий к лесу перед множеством серых солдат. Солдаты были примерно в половине пути, некоторые передвигались на лыжах рывками, медленно, но верно сокращая расстояние, отделяющее их от преследуемых.
Какая-то маленькая фигурка в белом плаще или кожухе из ряда преследуемых вдруг упала и покатилась вниз по вырубке. Белая шапка отлетела в сторону, фигурка докатилась до немцев, встала на ноги, тут же упала, и Мадленка увидела, что это женщина…
Небольшой отряд поднялся тем временем наверх на дорогу, было видно, что двое тащат за собой кого-то в сером немецком плаще. На развилке отряд остановился, кто-то прицелился в серый плащ, плащ упал на землю, и небольшой отряд — партизан — скрылся в лесу…
— Хорошо, ребята, хорошо… — шептала Мадленка, но тут поняла, что партизаны ушли от скалы, где она лежала. И Мадленке на минуту показалось, что среди них были знакомые фигуры, может быть, и Володя…
Стрельба утихала.
Солдаты сгрудились вокруг лежащего в снегу, послали в лес еще несколько автоматных очередей и осторожно вышли на дорогу.
Мадленка снова пересчитала патроны и крепко стиснула револьвер…
— Подождем, — сказал Томаш, когда они подошли к Струнге, крутому скалистому обрыву над Рантидяркой, в двух-трех километрах от хаты. — Подождем пока, потом легче пройдем.
— Но наши-то идут при свете, — возразил Йожо Майер, которому Володя перевязывал простреленную руку, — чего же мы тут торчать будем?
— Не дергайся, — остановил его Володя. — Томаш прав. Немцы посмотрят-посмотрят на капитана и пойдут за нами. А тут и скрыться можно, а если и выследят — защищаться. Дальше нужно будет спускаться по откосу, и нас продырявят как мишени… А погибнуть именно теперь, когда не только слыхать наших, когда всем сердцем чувствуешь, что они здесь, мне как-то не хочется…
— Немцы не останутся тут долго, — сказал Томаш, — они боятся гор не только ночью, но и днем… Вот не знаю, ребята, заметили вы, что от этих лыжников, которые гнались за нами, еще на Челенце отделилась небольшая группа. То ли они хотели на нас с тыла напасть, то ли поднимались к Вепорской скале… Я вам еще тогда хотел сказать, но та «барышня» так стреляла глазами, куда бы ей удрать, что…
— Как думаете, попали в нее? — спросил худенький Рудо из Михаловиц, который тоже был с ними.
— Черт с ней, — махнул рукой Володя. — Надо было сразу, возле машины… — Он сплюнул. — Подумать только, такие твари зовутся… звались женщинами… — Он взглянул на Томаша. — А какие женщины у нас — им, дорогим, чистым, верным, низко поклонился бы… — Он взволнованно замолчал и в замешательстве потер подбородок.