Юлиус Фучик – Вечный день (страница 50)
— А я, товарищ комиссар, и в мирное время любила хорошо одеваться, — отвечает Зора, но, по-моему не комиссару, а куда-то в пространство; в какое-то мгновение мне показалось — правда, я в этом не очень уверен, — что она усмехнулась в мою сторону и даже что эта усмешка — воспоминание о том, как я пожал ей запястье. И тут я вспомнил то, позавчерашнее, предчувствие и спросил себя: может быть, это и есть то самое, что должно было случиться? Но ответ теряется где-то, а комиссар говорит:
— Через две минуты выходим!
— Постойте, и я с вами! — заторопился парень, и я с ощущением, что все это продолжается давно, смотрю, как он путается в длинных и заскорузлых ремешках онучей. Комиссар останавливается возле него и заявляет:
— Правильно. Спор решен, и моего, заключительного слова не требуется.
— Этого — да, но я даю тебе другое, — подхватывает «несостоявшийся актер» и принимает позу репортера, записывающего историческое заявление важного лица. — Вместо того заключительного слова, по праву комиссара на заключительную речь, ответьте, пожалуйста: что бы вы больше всего хотели получить после войны?
— Киоск! — отвечает комиссар. — Я уж на всю жизнь находился и попрошу себе инвалидный киоск — один такой был на Теразиях[35]. Поставлю в нем солдатскую койку, заплачу за то, чтобы мне приносили из столовой еду в судках, и буду себе лежать и лежа торговать табаком, есть и курить…
— Запиши, дядя Васо: комиссару — киоск с койкой!
Я застегнул гимнастерку, затянул пояс — и то и другое — сидя и так, точно делаю это на ком-то другом, неловко и деревянно. Поставил ручной пулемет между коленей и опираюсь на него, готовый встать, но все еще сонный; оттого, что я оперся на пулемет, спать вроде бы хочется еще больше. Народ зашевелился, трактирщик снует между бойцами, заглядывая им в глаза, точно спрашивает каждого в отдельности, видим ли мы, что надумал парень, и каждого хочет расположить и привлечь на свою сторону. Органист, как всегда после таких кратких привалов и такой усталости, с трудом тащит свой пулемет — сгорбился, волочит длинные ноги; впрочем, может, опять представляется. Трактирщик спрашивает его серьезно, почти с состраданием:
— Сдюжишь ли так-то?
А он отвечает с той же серьезностью:
— Перхоть у меня. Одолела, проклятая…
Кое-кто уже выходит на улицу; пошел, чтобы не отстать, и парень — он уже в дверях. Хозяин топчется перед ним — и хотел бы загородить ему дорогу, и не решается. Не знает даже, куда руки девать, и спрашивает:
— Значит, правда уходишь? Уходишь?
— Ухожу. А ты дай мне, что сказал. Хотя бы то, что от войска получил…
И парень, пригнувшись в дверях, не оглядываясь на то, что оставляет, выходит из трактира. Следом за ним выходит и хозяин. Со двора слышится голос комиссара: «Приведите коней для раненых!» Затем через распахнутую дверь откуда-то из-за гор доносится волнами, то усиливаясь, то затихая, артиллерийская стрельба — стреляют где-то очень далеко, и кажется, будто где-то за множеством отрогов прокладывают туннель, и мины, давясь собственным грохотом и дымом, взрываются в туннеле. И снова слышится голос комиссара: «Дайте мою винтовку новому бойцу! Она там, на коне, который пулемет везет!»
И я, поднимаясь с пола, снова вспоминаю вчерашнее предчувствие. И, довольный, думаю: вот сейчас Зора, как вчера, позовет помочь ей… И в самом деле, в тот же миг (или мне показалось, что в тот же миг) позади меня раздается голос Зоры: «Секулич, помоги-ка!» Я срываюсь с места, взволнованный, счастливый, как после прекрасного сна, сердце мое бьется у ствола ручного пулемета, прижатого к груди. Через несколько секунд мне уже не верится, что Зора опять именно меня позвала помочь, — я дремлю, засыпаю, мне послышалось… Но Зора голосом, который разгоняет последнюю дремоту и который не оставляет ни малейших сомнений, снова кричит:
— Секулич, помоги-ка! Что это с тобой, Секулич?!
Кямиль Буджели
КОРОЛЕВСКИЙ КОНЬ И НОВЫЕ ВСАДНИКИ
Среди трофеев, захваченных у Черного моста, оказались, кроме оружия и обмундирования, два батарейных радиоприемника, принимавших только Берлин. Но Вандель Дима, партизан из 2-го взвода, электротехник по профессии, помудрил над ними и «развязал язык радио». Теперь можно было брать все больше радиостанций. Московское радио тогда еще не вело передач на албанском языке, но по прибытии в Албанию советской военной миссии Москва иногда транслировала специальные передачи, в которых принимали участие албанские революционеры и патриоты, эмигрировавшие во времена Зогу и фашизма. В передачи включались новости, репортажи военных корреспондентов из Албании, патриотические албанские песни и народная музыка.
Целыми ночами просиживал около приемника Вандель Дима и однажды поймал Москву. Полилась народная албанская мелодия. После этого диктор сообщил, что очередная передача на албанском языке состоится в следующее воскресенье в семь часов вечера на той же волне. Об этом стало молниеносно известно всем.
В воскресенье после обеда во дворе школы собрались слушать Москву партизаны и крестьяне из соседних деревень. Большинство из них никогда не видели в глаза ни радиоприемника, ни даже патефона. Школьный зал был переполнен. Оставшиеся на улице толкались в дверях, влезали на окна, на деревья.
А 2-я рота батальона в это время вела бой на Вотском перевале с балыстами, рвавшимися к Верхней Рэзе…
Вандель Дима, обливаясь потом, уже около получаса возился с приемником, пытаясь поймать Москву на указанной прежде волне. Все ждали молча. Крестьяне и партизаны всякий раз озадаченно глядели друг на друга, когда из аппарата доносились свист, грохот какого-нибудь немецкого марша или раздавались надрывные голоса дикторов, которые, казалось, ругались сами с собой на неизвестных языках. Наконец все услышали голос диктора, говорившего по-албански на северном диалекте с иностранным акцентом и употреблявшего много турецких слов.
— Ш-ш-ш! — произнес Вандель Дима, приложив палец к губам. — Поймал.
Многие, кому довелось слушать радио впервые, вытянули головы: кого же «поймал» Вандель. Радио же гремело:
«…вчера утром в Тихом океане американские самолеты пустили ко дну два японских судна с боеприпасами… Господин Чан Кайши выехал вчера вечером в Нью-Йорк… Принц де Роландо развелся с женой, поскольку она опозорила венец, и она утопилась в нефтяной скважине в Хильденкоре… Албанские националисты во главе с Абазом Купи освободили почти всю страну и скоро возьмут Тирану… В конце нашей передачи, — продолжал диктор, — слушайте генерала Персина, бывшего главного инспектора албанской жандармерии, который расскажет вам о том, как высоко ценят британские власти господина Абаза Купи… Говорит Лондон! Дамы и господа…»
— Да это Лондон, балда! — закричал партизан из первых рядов, угрожающе потрясая кулаком Ванделю. В зале послышались ругань и возгласы:
— Вот оно что! Абаз Купи! Что еще ждать от англичан?! Всю жизнь хитрили, как лисы!
— Закрывай радио, эй, тебе говорят!
— Найди Москву, ты, Москву! Эх ты, сын Лигора Димы!
Техник стал опять настраиваться на нужную волну и, когда из приемника вдруг полилась на русском языке такая распространенная и столь любимая албанскими партизанами песня «Полюшко-поле», облегченно выдохнул:
— Поймал…
Многие думали, что эта песня родилась где-то здесь, в Албании. Партизаны обрадованно и с гордостью шептали друг другу: «Слышишь?» — «Слышу…» — «Поют нашу песню!..» И все, будто сговорившись, подхватили ее на албанском языке:
И даже когда в приемнике замолкала песня, партизаны, полные энтузиазма, продолжали петь:
— Тише, тише! — закричал техник, размахивая руками. — По-албански говорят!
Все замолчали. Но крестьяне и партизаны, толкавшиеся около дверей школы, подавшись вперед, нажали на передних, и те, задев, опрокинули батареи, установленные при выходе. Приемник замолчал. Виновники так и замерли, со страхом глядя то на командира батальона, то на техника, багрового от гнева. Нарушители тихонько вернулись на старые места, а техник торопливо подсоединял батареи. Все напряженно ожидали. С Вотского перевала все реже слышались винтовочные выстрелы… Вот наконец в приемнике мигнул зеленый огонек, и опять послышалось по-албански:
— Говорит Москва! Говорит Москва! Дорогие друзья, в нашей сегодняшней передаче вы услышите сводку Совинформбюро, обзор газеты «Правда» и корреспонденцию «Отважные партизаны страны орлов». Говорит Москва! Говорит Москва!..
Техник горделиво улыбался, поглядывая на радостные лица людей. Его глаза будто говорили: «Видите? Это я поймал Москву! Не будь меня…» Но скоро улыбка его пропала: голос диктора потонул в оглушительном визге, будто прямо здесь заработала гигантская пила. Вандель опять склонился над аппаратом, но, стоило ему поймать волну московской радиостанции, в приемнике снова грохотало, шумело, свистело… Раздались недовольные голоса:
— Да приведи ты его в порядок, черта!
— Зачем вертишь, дьявол этакий?
Джа Шамети схватил техника за воротник и, тряся его, сказал:
— Поставь на Москву, тебе говорят! Что народ мутишь!..