Юлиус Фучик – Вечный день (страница 52)
Поднимаясь на холм, женщины с ужасом оглядывались вниз, на долину, где виднелся лагерь смерти. Мейрэме на миг забыла все на свете: мысли ее полетели к сыну. Где-то он?.. Ждет ли мать из заключения?.. Как бы он обрадовался сейчас… И вдруг Мейрэме увидела невдалеке партизана-боснийца с торбой на плече и короткой камышинкой в руках. Он спускался по холму к реке. «О, господи! Не он ли?! — У нее потемнело в глазах, она прислонилась к дубу. — Что делать? Как же попадут теперь лекарства в лагерь?» — стучало в голове.
Никто из узниц женской «роты» не был в курсе дел. Даже если и поймают случайно «букет веток» от «водолаза», все равно не будут знать, кому передать… Ведь доверено только Мейрэме. Если лекарства не попадут сегодня же в лагерь, русский товарищ… Нужно решать немедленно! Мейрэме бросилась за партизаном с камышинкой. Босниец повернул голову, услышав окрик. Мейрэме жестами пыталась объяснить, однако тот ничего не понял и заспешил к реке. Мейрэме схватила его за руку и не отпускала. Тогда он повернул обратно и привел ее в штаб. Командир послал за косовцем из соседней роты. Через него Мейрэме объяснила командиру, в чем дело.
— Тогда нет смысла посылать «водолаза», и это плохо! — в задумчивости произнес командир. — Товарищи пишут нам, что раненый в большой опасности…
— А если… если я вернусь туда?! — глухо сказала Мейрэме.
Командир не сразу понял ее. Да и мог ли он подумать, что эта пожилая, изможденная женщина всерьез решила вернуться в лагерь, чтобы спасти жизнь человеку, которого даже никогда не видела? Мейрэме словно прочитала мысли командира.
— Мне нужно вернуться, ведь только я знаю, кому передавать лекарства, — твердо выговорила Мейрэме.
— Ты коммунистка? — восхищенно глядя на нее, спросил командир.
Мейрэме ничего не ответила. Только глаза засияли. Ее охватило непередаваемое чувство гордости и радости. Партизанский командир назвал ее коммунисткой! Она похожа на коммунистку?.. Коммунистка?! Листовки распространяла? Так этим многие занимались. Собирала помощь партизанам? Скрывала их у себя? Э, да это все делали… Вот Джевдет, Али, Бесник… Это да!
— Я… я с партией, — проговорила она торопливо, боясь, как бы ее молчание не истолковали как бахвальство.
…Через час с бидоном молока на плече, с лекарствами за пазухой Мейрэме подошла к тому месту, где были убиты нацистские солдаты, и отчаянно закричала. Немцы, услышав крик, вскоре оказались около Мейрэме. Эсэсовец, начальник охраны, не мог прийти в себя от ярости, узнав, что партизаны расправились с охранниками у самого лагеря. Он поверил рассказу Мейрэме и — то ли в качестве вознаграждения за ее возвращение в лагерь для отбытия наказания, посланного фюрером, тогда как три другие женщины перебежали к партизанам, то ли потому, что сомневался, не отравлено ли молоко в бидоне, — дал Мейрэме целый котелок молока.
Дней через десять албанец из Призрена сообщил Мейрэме, что русский офицер выздоровел, признателен ей на всю жизнь и очень хотел бы сам поблагодарить ее. У Мейрэме глаза наполнились слезами. Только один раз в жизни она испытала такую же огромную радость: когда после страшного сообщения жены Эдмонда Мады о смерти сына она нашла Бесника в горах живым и здоровым. И вот теперь русский офицер казался ей таким же близким, как ее единственный сын.
…Через три недели после того, как Мейрэме вернулась в лагерь с лекарствами для русского офицера, в концлагере вспыхнуло восстание. По указанию революционного комитета в день восстания женская «рота» из ста человек задержалась со стиркой на реке. В два часа ночи нацисты, ругаясь и крича, погнали женщин к лагерю. Те несли на головах корзины с бельем. Узкая дорога вела через густой лес. В лесу под покровом ночи к женской «роте» постепенно присоединились тридцать боснийских партизан, переодетых женщинами. Они тоже несли корзины на головах, но только с оружием и боеприпасами.
Голова колонны подошла к входу в лагерь. Охранники обменялись паролями. Мейрэме шла впереди. Из барака охраны вышел офицер. Он встал у входа и направил луч электрического фонарика на входивших заключенных женщин. Мейрэме была впереди. Ослепленная, она прищурилась, вошла, за ней вторая, третья… пятая… Офицер все стоял и освещал входивших. И дула обоих пулеметов, установленных в бункерах, также были наведены на вход. Офицер тихо о чем-то говорил окружавшим его солдатам… Неужели немцы что-то пронюхали? Мейрэме споткнулась и упала вместе с корзиной. Охранник, шедший впереди, обругал ее. Она поднялась и с трудом взгромоздила корзину на голову. Пошла дальше, а краешком глаза наблюдала за входившими. Еще немного — и свет фонарика выхватит из тьмы лицо первого «гостя». Но… в помещении охраны зазвенел телефон: кто-то позвал офицера. Он погасил фонарик, сунул его в карман и, не торопясь, направился в помещение. Мейрэме перевела дух. Охранники закрыли ворота, и скоро в лагере воцарилась тишина.
После полуночи партизаны-боснийцы открыли огонь с берега реки и с кладбища села Вала. Большинство немцев заняли позиции вокруг лагеря, чтобы отразить нападение партизан. Около бараков осталось по одному охраннику. Километрах в сорока к востоку гремела канонада: наступала Советская Армия.
Пробравшись в лагерь, партизаны из женских бараков перебрались в мужские и передали оружие. Революционный комитет раздал оружие заранее организованным отрядам узников… Разрезав ночную тьму, в небо взвилась красная ракета. В одно мгновение во всех сторонах лагеря узники открыли огонь по заранее намеченным объектам. Отряды революционного комитета обрушились одновременно на посты часовых, бункера, радиотелеграф и комендатуру лагеря. Снабженные специальными ножницами, узники в западной стороне лагеря перерезали в четырех местах проволоку. Заключенные хлынули к берегу реки, направляясь в освобожденную зону Шинэковы.
Голова колонны заключенных достигла подножия горы Мараши, в двух километрах к западу от лагеря, а хвост колонны не успел еще перейти реку Ив. Многие еле двигались от истощения, сильно ослабевших и больных товарищи несли на руках.
Немецкий отряд обошел с флангов колонну заключенных и занял перевал Миники — единственный путь в зону Шинэковы. Три раза поднимались в атаку на Миникский перевал части революционного комитета с оружием, захваченным у немцев в лагере, и только на четвертый смогли овладеть им. И тут на подмогу гитлеровцам, оборонявшим лагерь от боснийских партизан, подошла немецкая моторизованная рота, направлявшаяся на фронт на смену частям, сильно потрепанным в боях с Советской Армией.
Тогда Мейрэме впервые увидела того русского офицера, которому приносила лекарства. Он руководил восстанием в лагере. На языке, неизвестном Мейрэме, он четко и спокойно отдавал приказы. Какая-то девушка рассказала Мейрэме, что русский офицер распорядился, чтобы женщины, больные и безоружные отходили под прикрытием группы революционного комитета. Остальные будут прорывать фашистские клещи, которые сжимались все теснее вследствие превосходства в людях и технике.
На рассвете немцы завершили окружение. Восставшие гибли. Казалось, все кончено. В сером небе показались самолеты. Много самолетов, не сосчитать! Медленно кружась над освобожденной зоной Шинэковы, они сбрасывали сотни парашютистов. Кто-то сказал, что это к немцам пришло подкрепление. Бойцы революционного комитета продолжали самоотверженно сражаться… К винтовочным выстрелам и пулеметным очередям присоединились крики и вопли женщин, стоны больных и раненых. Судя по всему, конец близился. И вдруг один самолет, низко пролетев над перевалом, сбросил несколько бомб на позиции немцев. Кто-то крикнул по-русски:
— Это наши, друзья, советские!
Людям не верилось. Все замерли. Когда же стало ясно, что десантники-красноармейцы наступают на немцев с тыла, все, вооруженные и невооруженные, бросились, окрыленные, вперед, на немцев, которые теперь оказались между двух огней. Со всех сторон неслось мощное «у-р-ра!».
Нацисты отступали, стараясь избегнуть полного окружения. На Миникском перевале появились первые советские воины. Заключенные и партизаны обнимали и целовали своих спасителей, не скрывая слез радости.
Мейрэме перевязывала раненого чеха, когда сзади раздался чей-то возглас: «Мама!» Она повернула голову и увидела двух бойцов, несших на носилках раненого русского офицера. Мейрэме подбежала к нему.
— Спасибо вам, мама! — произнес русский и протянул ей бледную руку. — Спасибо…
Мейрэме не поняла, что сказал ей русский, но кивнула головой. Бойцы подняли носилки и понесли раненого к советской санитарной машине, стоявшей внизу, на дороге.
Мейрэме побежала к нему и стала просить товарищей подождать немного. Они переглянулись удивленно.
— Ты — албанка, товарищ?
— Да, сыночки, албанка я.
— До свидания, — сказал русский, с трудом помахав рукой Мейрэме.
— Дай бог тебе здоровья, сын мой, — ответила она, провожая его затуманенным от слез взглядом.
К полудню передовые части Советской Армии, прорвав фронт немцев в долине Чиковы, соединились с десантом, высадившимся в районе Шинэковы.
Немцы поспешно отступали в северо-западном направлении, оставляя на поле боя оружие и убитых.
Тихомир Ачимович
ВЫСТРЕЛ