Юлианна Винсент – Жестокий развод. Дракона (не) предлагать! (страница 19)
И не дожидаясь новой порции грязи в свой адрес, развернулась и пошла внутрь поместья.
Настроение было испорчено и решение принято. Я пойду вечером на сеновал!
Точнее, на городскую конюшню…
Глава 24
Герард
Много противоречивых мыслей смешалось в моей голове, поэтому нужно мне нужно было время, чтобы их обдумать и разложить по полочкам.
Я сидел в фамильном склепе на лавочке с бутылкой в руках и молча смотрел в одну точку.
Быть бастардом короля никогда не было для меня чем-то легким. Косые взгляды, борьба за внимание, пожизненное ощущение себя недостойным, не таким, как все.
— После твоей смерти, папенька, ничего не поменялось, как видишь! — с ехидством в голосе заметил я, разглядывая родовой герб, высеченный на сером камне саркофага. Два перекрещенных меча на фоне короны.
Символ власти, которую я должен буду унаследовать, если Тристан не справится, только вот цена... Цена была выше, чем я когда-либо мог себе представить.
"Найди истинную любовь и потеряй ее".
— Как будто мне до этого скучно жилось, — зло фыркнул я.
Мой старик, конечно, всегда умел удивить. Жестокостью. Садистским юмором. Условие для завещания — это был апофеоз его гениальности в искусстве портить жизнь даже после смерти.
Наследство, земли, влияние — все могло стать моим, стоило лишь разбить себе сердце.
Но вот незадача — мне все это было и близко не нужно. Мне нужно было другое. Один единственный артефакт, который позволил бы больше не опасаться самого себя. Но нет, и здесь никто не собирался упрощать мне жизнь.
Всю жизнь я задаюсь вопросом, почему в этом гребанном мире так сложно получить что-либо. Особенно любовь.
Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой и злой.
Любовь. Ха! Это слово в моем лексиконе отсутствовало. Точнее, оно было вычеркнуто лично мной, кроваво-красным карандашом.
Я не верил в любовь. Я не верил женщинам. Все они коварные и корыстные, жаждущие власти, денег и моего крепкого тела (ладно, последнее — не такая уж и плохая причина, но все же).
Мои жизненные наблюдения с безжалостностью палача доказывали эту теорию. И все же... в моем мозге поселилась одна назойливая мысль, одна пара чертовски привлекательных глаз, которые не давали мне покоя.
Эта женщина — ходячая катастрофа. Тщательно заминированное поле, ступив на которое, можно взлететь на воздух, потеряв все, что было дорого (в моем случае — остатки здравого смысла и хладнокровного спокойствия).
Я ненавидел то, как много времени тратил на мысли о ней. Моя годами выработанная стратегия избегания каких-либо серьезных отношений начала трещать по швам и я проклинал себя за эту слабость. Доверять нельзя никому, а женщинам — особенно. Но…
Когда она увидела меня в полуобороте дракона, я был уверен, что это конец.
Прощай, Паулина! Спасибо за приятно проведенное время (которого, по сути, и не было). Я готовился к воплям, истерикам, обвинениям в связи с нечистой силой.
Но она не испугалась. Она, черт возьми, была зла! Раздражена, возмущена — но не напугана.
Это… озадачивало. Сбивало все мои расчеты. И теперь я, как проклятый, прокручивал в голове эту сцену: ее гневный взгляд, упрямо поджатые губы, смелость, с которой она смотрела мне в глаза.
Неправильно. Мне не нравилось, что она вызывает во мне такие бурные эмоции. Мне не нравилось, что я начинаю думать о ней больше, чем хозяин должен думать о своей управляющей. Не нравилось, что я начинаю ее… хотеть. И не только в физическом плане.
“Выкинь ее из головы, Герард! — приказал я себе, сильнее сжимая в руке бутылку. — Есть вещи поважнее. Завещание. Артефакт. Это то, что действительно имеет значение”.
Но образ Паулины не исчезал. Ее саркастичные замечания, дерзкий взгляд исподлобья, умение одной фразой уничтожить мою самооценку…
В этом была какая-то извращенная привлекательность. И эта привлекательность пугала меня до чертиков. Потому что она вела к близости. А близость — к потерям. И отец, как назло, подливал масла в огонь, требуя от меня этих потерь.
Почувствовал, как внутри меня закипает ярость. Ярость на отца — за его издевательства. На Паулину — за то, что она осмелилась вторгнуться в мой тщательно охраняемый внутренний мир.
На себя — за то, что позволил ей это сделать. Челюсти судорожно сжались. Я сделал глубокий вдох, пытаясь подавить поднимающуюся бурю. Рука, державшая бутылку, побелела от напряжения.
— Да гори оно все синим пламенем! К черту любовь! К черту вас всех! — прорычал я, и, не успев осознать свой порыв, со всей силы швырнул бутылку в каменную стену склепа.
Раздался оглушительный треск. Осколки стекла разлетелись во все стороны, оставив на сером камне мокрое пятно. Эхо грохота было слишком громким в тишине склепа.
Резко поднявшись, я покинул склеп, не чувствуя ничего, кроме клокочущей в груди ярости. Плевать на осколки стекла. Я оставил отца и его проклятое завещание в покое. По крайней мере, на некоторое время.
Поместье встретило меня нехорошим предчувствием того, что произошло что-то непоправимое.
Паулины нигде не было. Обычно я всегда мог четко определить, где именно она находится — в гостиной, за чтением книги, или в библиотеке, изучая древние манускрипты (наверняка выискивала какой-нибудь способ разорвать наш контакт).
Но сейчас дом казался пустым и безжизненным. И это почему-то меня беспокоило.
— Корделия! — прорычал я, и в тот же миг в воздухе закружилась моя верная метла.
— Чего горланишь? — недовольно спросила она своим обычным скрипучим голосом.
— Где Паулина? — грубо поинтересовался я, обходя метлу стороной. Голос прозвучал хрипло и требовательно.
Корди замялась и я заметил это.
— Где она? — нетерпеливо спросил я, чувствуя, как раздражение перерастает в тревогу.
— Тристан приходил, — начала Корди, украдкой наблюдая за моей реакцией. — Ворота его, конечно же, не пустили, но этот малолетний придурок из через ворота умудрился наговорить ей гадости.
— Каких? — процедил я сквозь зубы.
Мои пальцы непроизвольно сжались в кулак. Этот щенок решил поиграть с огнем.
— Сказал, что она твоя подстилка, — недовольно пробурчала метла. — И угрожал ей смертоубийством.
— Убью идиота! — рыкнул я, чувствуя, как к щекам приливает кровь.
— Сам прекрасно знаешь, что нельзя, — осадила меня Корделия. — Но Паулина достойно выдержала все его угрозы и сказала, что ей некогда с ним разговоры разговаривать, потому что нужно тебе ужин готовить и выбирать ночную рубашку попрозрачнее.
Я хмыкнул, представив себе эту картину. Ярость на Тристана внезапно уступила место чувству глупой гордости и… восхищения. Вот она, моя Паулина!
“Моя?” — дал я себе мысленный подзатыльник.
— И это только укрепило его в мысли, что вы — пара, — закончила Корди, и моя только что возникшая радость тут же растворилась в новой волне бешенства.
Пара? Мне нельзя вставать на этот скользкий путь. Он не принесет нам обоим ничего хорошего. Я не могу так с ней поступить.
— Где она сейчас? — рыкнул я, стараясь обуздать бушующие внутри эмоции. Ярость на Тристана обжигала, но странным образом смешивалась с восхищением Паулиной.
Черт, что она со мной делает?! Это какая-то насмешка судьбы, честное слово.
Корди уже хотела ответить, но мой взгляд зацепился за небольшой столик у дивана, на котором лежала сложенная записка.
Инстинктивно схватив бумажку, я развернул ее пальцами, которые не особо то хотели меня слушаться и пробежал глазами по торопливо написанным строчкам.
Без подписи и каких-либо других опознавательных знаков.
Холодок пробежал по спине, потому что у меня даже не было сомнений в том, что она пошла туда одна. Это пахло засадой. И очень скверной.
Не раздумывая ни секунды, я сжал записку в кулак и вылетел из поместья, как стремительно выпущенная из лука стрела. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм. В голове пульсировала только одна мысль:
“Паулина в опасности и я должен ее спасти!”
Когда я ворвался в грязное, пропахшее навозом стойло городской конюшни, первое, что увидел, — Паулину.
Она стояла посреди прохода, спиной ко мне, гордо вскинув голову. А над ней, словно две хищные тени, нависали двое здоровенных детин, с мерзкими и похотливыми улыбками на сальных лицах.