Юлиан Ворон – Кинжал для поэта-декадента (страница 6)

– Рукопись? – переспросил он с деланным равнодушием. – Очередной бред воспалённого сознания? Нет, я не видел, что он там читал. Я старался не слушать.

– Странно, – задумчиво произнёс сыщик. – Пронин утверждает, что Рыльский смотрел именно на вас, когда читал эти последние стихи. И что в них было что-то… личное. Яд, предназначенный специально для вас. А теперь этот листок исчез. Убийца забрал его из кармана мёртвого поэта.

Гурский сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Пронин – истеричка, – отрезал он резко, почти грубо. – Ему везде мерещатся драмы. Рыльский смотрел на всех и ни на кого. Он был нарциссом, он видел только своё отражение в наших глазах. И если кто-то забрал его каракули – значит, этот кто-то такой же фетишист, как и те дуры, что собирали окурки его папирос.

Воронов поднялся. Разговор зашёл в тупик, но этот тупик был информативнее любого признания. Гурский защищался не эмоциями, как Лили, а интеллектом. Его логика была безупречна, но именно эта безупречность и настораживала. Он слишком старался показать своё безразличие к тому, что на самом деле сжигало его изнутри.

– Благодарю вас, – сказал Воронов, надевая шляпу. – Вы очень помогли мне понять… атмосферу.

– Рад был послужить, – Гурский уже потянулся к перу, всем видом показывая, что аудиенция окончена. – Ищите женщину, господин сыщик. Шерше ля фам. В драмах Рыльского всегда виноваты женщины. Или деньги. А мы, поэты, – народ мирный. Мы убиваем только метафорами.

Выходя из редакции на набережную Мойки, Воронов чувствовал спиной тяжёлый взгляд из окна второго этажа.

«Мирный народ, – хмыкнул он, вспоминая перекошенное лицо Лили и холодные глаза Гурского. – Как же. Змеи в банке более миролюбивы».

Гурский знал о рукописи. Воронов был в этом уверен. Он боялся её содержания. Если Лили Соколова могла убить в припадке безумия, то этот человек мог убить, чтобы уничтожить слова. Уничтожить то, что могло окончательно разрушить его репутацию. Для писателя слово может быть страшнее пули.

Теперь задача усложнялась. Воронову нужно было не просто найти убийцу, а найти текст. Текст, который стал смертным приговором.

Он поправил воротник и зашагал вдоль канала. Следующим шагом нужно было понять, что именно скрывали эти стихи. И если поэт мёртв, а рукопись украдена, оставался только один путь – найти тех, кто умел читать между строк.

Глава 6. Чернила и желчь

Выйдя из прохладной, пахнущей пылью редакции «Аполлона», Воронов почувствовал острую необходимость сменить декорации. Разговор с Гурским оставил неприятный осадок – словно он пытался ухватить кусок льда, который таял в руке, оставляя лишь холодную воду и пустоту. Высокомерный поэт спрятался за стеной интеллектуального снобизма, и пробить эту стену лобовой атакой было невозможно.

Воронову требовался не философ и не критик. Ему нужен был переводчик. Человек, способный перевести с возвышенного языка символов на грязный, понятный язык петербургских фактов. Ему нужно было знать не метафорический смысл «яда», а его химический состав.

Он велел извозчику ехать на Невский проспект, к знаменитому кафе «Доминик».

Это было место, где новости рождались раньше, чем попадали в свинцовые наборы типографий. Здесь, в густых облаках табачного дыма, под дробный стук костяшек домино и звон бильярдных шаров, обедали, пили и продавали чужие секреты лучшие – и худшие – репортеры столицы. Здесь пахло жареными пирожками, дешевым кофе и дорогими сплетнями.

Аркадия Звонского, ведущего хроникера скандальной газетенки «Сплетни столицы», Воронов нашел в дальнем углу зала. Звонский, молодой человек с бегающими, маслянистыми глазками и напомаженными усами, закрученными в игривые колечки, сидел над тарелкой с расстегаем. Он пожирал еду с той же жадностью, с какой обычно набрасывался на свежую сенсацию. Перед ним, среди крошек и пятен соуса, лежала стопка исписанных карандашом листов.

– Аркадий, – Воронов опустился на венский стул напротив, не снимая пальто и не спрашивая разрешения.

Звонский поперхнулся, закашлялся, но, увидев сыщика, мгновенно расплылся в широкой, приторной улыбке.

– Родион Ильич! Какая встреча! Глазам не верю! – он вытер жирные губы салфеткой. – Неужто сама судьба привела вас к моему скромному столу? Город гудит, Родион Ильич! Говорят, вы были в «Собаке» сегодня ночью? Видели всё своими глазами? Это же бомба! Убийство премьера декаданса! Если дадите мне эксклюзив – клянусь, завтра ваш портрет будет на первой полосе!

– Эксклюзива не будет, – холодно отрезал Воронов, жестом подзывая полового. – Кофе. Черный. И воды.

Он повернулся к журналисту, который сразу сник, поняв, что бесплатной сенсации не обломится.

– Зато у меня есть загадка, Аркадий. И я плачу за отгадку звонкой монетой.

Глаза репортера алчно блеснули. Деньги он любил почти так же сильно, как чужие беды.

– Я весь внимание, – он отодвинул тарелку. – Загадки – мой профиль. Особенно если они касаются покойного Рыльского. Царствие ему небесное, конечно, но, между нами говоря, сволочь он был порядочная. Высокомерная сволочь.

Воронов достал блокнот, куда по памяти, еще утром, записал роковые строки.

– Рыльский прочел это за минуту до смерти. Это было его прощание. Мне нужно знать, о ком это. Не в общем философском смысле, Аркадий, а конкретно. Имена, явки, грязное белье. Я знаю, что ты ведешь досье на всю эту богемную тусовку.

Звонский взял блокнот. Его бегающий взгляд заскользил по строчкам. Сначала он хмыкнул. Потом удивленно поднял брови. А в конце – тихо, гадко присвистнул.

– Ого! – протянул он. – Да Кеша решил перед смертью не исповедоваться, а нагадить всем в душу напоследок. Это же не стихи, Родион Ильич. Это фельетон. Пасквиль в рифму. Он же их всех раздел догола!

– Поясни, – потребовал Воронов.

– Смотрите, – журналист ткнул пальцем с обгрызенным ногтем в первую строфу. – «Любовь – гниет в дешевой раме». Это он про Лили Соколову, к гадалке не ходи. Но дело не только в том, что он её бросил и растоптал. Тут намёк потоньше и погрязнее.

Звонский понизил голос и наклонился через стол, обдавая Воронова запахом лука и табака.

– Вся богема знает, но молчит: до встречи с Рыльским, лет пять назад, юная Лили позировала для открыток… скажем так, фривольного содержания. «Ню». В пеньюарах, с веерами, на шкурах. Эти карточки продавались в дешевых лавках на Садовой. В дешевых рамах. Рыльский вытащил её из этой грязи, отмыл, сделал актрисой, музой… А этими строками он публично напомнил ей и всем вокруг, кем она была. Он сказал: «Ты не актриса, ты – девка с открытки». Это удар ниже пояса. За такое женщины не просто плачут. За такое они готовы убить, чтобы сохранить лицо.

Воронов медленно кивнул. Это объясняло многое. Истерика Соколовой была вызвана не просто ревностью. Это был страх позора. Страх снова оказаться в той грязи, из которой она с таким трудом выбралась.

– Дальше, – коротко бросил он.

– «Дружба – верный пес, повешенный друзьями», – прочитал Звонский и снова хихикнул. – Ну, это камень в огород нашего высоколобого Льва Гурского. Тут история еще смешнее. Гурский ведь строит из себя мэтра, эстета, хранителя традиций Пушкина. Нос дерет так, что люстру задевает. А лет семь назад, когда он был нищ как церковная крыса и голодал, он написал… как бы это деликатнее… серию бульварных романов.

– Романов? – удивился Воронов.

– Ну да! Дешевое чтиво в мягких обложках. «Похождения сыщика-любовника», «Кровавая графиня»… Чушь несусветная, для кухарок и извозчиков. Писал под псевдонимом, разумеется. Стыдился страшно. Рыльский, видимо, раскопал доказательства. Может, черновик нашел или письмо издателя. Представьте: серьезный критик «Аполлона» – автор бульварщины! Это конец репутации. Его засмеют. Его выгонят из всех салонов. Рыльский держал его на крючке.

Воронов нахмурился. Шантаж. Рыльский наслаждался властью над другом-врагом. Рукопись, которую искал убийца, могла содержать не просто стихи, а то самое доказательство авторства.

– А что насчет «сорванной вуали»? – спросил сыщик. – «Я с мясом рву вуаль!».

– О, это самое интересное! – Звонский аж заерзал на стуле от удовольствия. – Княгиня Трубецкая. Наша «черная вдова». Она же помешана на спиритизме, на общении с духами. Рыльский был её главным медиумом. Но ходят упорные слухи, Родион Ильич, что там дело не только в столоверчении.

– В чем же?

– В молодости. Княгиня панически боится стареть. Говорят, она готова отдать половину состояния за чудо. И Рыльский, кажется, пообещал ей это чудо. Какой-то «Великий Эксперимент», алхимия, эликсир Клеопатры… черт их разберет. Суммы там крутятся – нам с вами и не снилось.

Журналист сделал многозначительную паузу.

– Если он собирался «сорвать вуаль» – значит, хотел объявить во всеуслышание, что всё это было аферой. Что он просто водил её за нос. Представьте положение княгини! Старая, глупая женщина, которую обобрал молодой жиголо, прикрываясь магией. Родственники тут же упекли бы её в сумасшедший дом и наложили опеку на имущество. Для неё это не просто позор. Это конец жизни.

Звонский откинулся на спинку стула, довольный произведенным эффектом.

– В общем, покойничек ваш был тем еще фруктом. Он собрал вокруг себя людей, у каждого из которых в шкафу по скелету, и в ту ночь решил открыть все двери разом. Зачем? Не знаю. Может, с ума сошел от абсента. А может, просто ему стало скучно быть богом, и он решил стать дьяволом.