Юлиан Ворон – Кинжал для поэта-декадента (страница 4)
– Свободен, барин! Куда прикажете?
– На Гороховую. И не гони, голова трещит.
Сани тронулись, мягко зашуршав полозьями по мокрой брусчатке. Воронов откинулся на кожаную спинку, поднял воротник пальто и закрыл глаза. Напряжение последних часов начало отпускать, уступая место свинцовой усталости. В висках стучало, перед глазами всё ещё стояла картина: белая манишка, чёрная рукоять кинжала и расплывающееся пятно крови.
Он думал не о смерти. Смерть была фактом, точкой в конце предложения. Он думал о том, что было вычеркнуто из этого предложения.
«Рукопись, – размышлял он под мерный цокот копыт. – Убийца рисковал. У него были секунды. Он мог просто ударить и уйти, смешавшись с толпой. Но он задержался. Он полез во внутренний карман мертвеца. Он искал не деньги – бумажник на месте. Не часы – золотой "Breguet" остался в жилетном кармане. Ему нужна была бумага. Стихи? Или что-то, что Рыльский прятал среди стихов?»
Сани свернули на Садовую. Мимо проплывали редкие дворники, скребущие тротуары, да первые разносчики с лотками. Город просыпался, равнодушный к трагедиям своих поэтов.
Воронов добрался до дома, когда часы на городской думе пробили шесть. Поднявшись на второй этаж, он долго возился с ключом – пальцы замерзли и не слушались.
Его квартира встретила его тишиной и запахом остывшего камина. Здесь, среди книжных шкафов и старых карт, мир казался логичным и упорядоченным.
Он не стал раздеваться сразу. Прошёл в кабинет, зажёг настольную лампу под зелёным абажуром и плеснул себе в стакан коньяку. Жидкость обожгла горло, прогоняя холод ночи.
Затем он сел за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и взял перо.
Воронов всегда думал с пером в руке. Чернила помогали зафиксировать хаос мыслей, превратить эмоции в улики.
Он вывел в центре листа:
Ниже он начал составлять список. Список тех, кто был в зале и у кого был мотив ненавидеть «гения».
1. Лев Гурский.
2. Лили Соколова.
3. Княгиня Софья Трубецкая.
Воронов подчеркнул это имя дважды.
4. Борис Пронин.
5. Неизвестный (Третий).
Тот, кто обыскал карманы. Мог ли это быть Гурский или Соколова? Вряд ли. Это действие холодного расчёта, а они были на эмоциях. Кто-то, кому нужны были бумаги.
Воронов отложил перо и потёр переносицу. Картинка складывалась пёстрая. Убийство страсти (удар кинжалом) накладывалось на убийство расчёта (похищение бумаг).
Либо убийц было двое, либо один человек обладал чудовищным хладнокровием, способным имитировать страсть, чтобы скрыть расчёт.
Он вспомнил слова Рыльского перед смертью:
Поэт сам срежиссировал свой финал. Он дразнил зверей в клетке, пока один из них не откусил ему голову.
Воронов допил коньяк и встал. Сон навалился тяжёлой плитой.
«Утро вечера мудренее, – подумал он, гася лампу. – А в нашем случае – дня. Днём маски прирастают к лицам плотнее, но при солнечном свете видны трещины».
Он прошёл в спальню, упал на кровать поверх одеяла и провалился в тяжёлый, без сновидений сон. Ему нужно было восстановить силы. Потому что, когда он проснётся, охота начнётся по-настоящему. И первым зверем, которого он собирался загнать, была «отвергнутая муза» с порезом на руке.
Глава 4. Отвергнутая муза
Адрес, который дал Пронин, привёл Воронова в доходный дом на Караванной, всего в двух кварталах от места трагедии. Это было удобно – слишком удобно для человека, который мог совершить убийство и быстро скрыться в своей норе.
Дом был из тех, что снаружи пытаются сохранить остатки былого величия, выставляя напоказ лепнину и атлантов, а внутри пахнут кошачьей мочой, жареной рыбой и безысходностью. Воронов поднялся на последний этаж, где обычно ютились студенты, модистки и актрисы кордебалета.
Дверь ему открыли не сразу. За тонкой перегородкой слышались торопливые шаги, звон стекла и сдавленные рыдания. Когда замок наконец щёлкнул, на пороге возникла Лили Соколова.
Она была совсем не похожа на ту блистательную, хоть и заплаканную красавицу, которую Воронов видел в первом ряду «Бродячей собаки». Сейчас перед ним стояла измученная, сломленная женщина. На ней было модное, но уже поношенное японское кимоно из лилового шёлка, расшитое хризантемами, которое она судорожно запахивала на груди. Тёмные волосы, обычно уложенные в сложную причёску, рассыпались по плечам спутанными прядями. Огромные глаза, обведенные кругами от размазанной туши и бессонницы, смотрели на гостя с животным страхом.
– Кто вы? – спросила она хриплым голосом. – Журналист? Уходите! Я ничего не скажу!
– Я не журналист, Лидия Павловна, – Воронов шагнул через порог, заставив её отступить. – Родион Воронов, частный сыск. Мы виделись сегодня ночью. В подвале.
Она вздрогнула, словно от удара током, и прижалась спиной к стене узкой прихожей.
– В подвале… – повторила она, и её губы задрожали. – Значит, это правда? Мне не приснилось? Кеша… он действительно…
– Мёртв, – жёстко закончил Воронов. – И я здесь, чтобы выяснить, кто помог ему умереть.
Он прошёл в комнату, не дожидаясь приглашения. Жилище актрисы было крошечным и напоминало гримёрную, в которой взорвалась бомба. Повсюду были разбросаны платья, чулки, нотные листы. На столе, среди чашек с недопитым кофе и пустых флаконов из-под духов, лежала раскрытая книга – томик стихов Рыльского в алом переплёте. Рядом с ним стояла фотография поэта в серебряной рамке, перевязанная чёрной лентой. Видимо, траур здесь начали носить ещё до того, как тело остыло.
В комнате стоял тяжёлый, спертый запах – смесь дорогих духов, валериановых капель и несвежего белья. Запах женского горя.
Лили вошла следом за ним, кутаясь в кимоно, как в броню.
– Вы думаете… вы смеете думать, что это я? – прошептала она. – Я любила его! Я боготворила его!
– Любовь и ненависть – две стороны одной медали, сударыня, – Воронов повернулся к ней, опираясь на трость. – Особенно такая любовь. Больная. Жертвенная. Вчера весь зал видел, как он унизил вас. Он вытер о вас ноги, Лидия Павловна. Он назвал вашу любовь требухой.
Глаза девушки наполнились слезами, но на этот раз в них сверкнул гнев.
– Вы ничего не понимаете! – выкрикнула она. – Это была игра! Его великая игра! Он был гением, ему было позволено всё! Да, он мучил меня, но это мучение было слаще, чем обожание любого другого мужчины! Вы, с вашей полицейской душонкой, никогда этого не поймёте!
– Возможно, – холодно согласился Воронов. – Я человек приземлённый. Я вижу факты. А факты таковы: он растоптал вас публично. Вы сидели в первом ряду. Вы были в истерике. И когда всё закончилось, вы были одной из последних, кто оставался в зале.
– Я хотела проститься! – зарыдала она, падая в кресло и закрывая лицо руками. – Я хотела подойти к нему, упасть на колени, вымолить прощение… За то, что была недостаточно хороша для него!
Воронов смотрел на неё и чувствовал смесь жалости и брезгливости. Эта женщина была больна своей любовью, как опиумом. Она напоминала законченную морфинистку, которая ради заветной дозы способна на всё. Даже на убийство того, кто дает ей эту отраву.
Он подошёл к креслу вплотную и навис над ней.
– Вы подходили к нему, Лидия Павловна?
– Нет! – она замотала головой, не отнимая рук от лица. – Я не посмела! Я видела, что он остался один… сидел там, на сцене… такой одинокий, великий… Я испугалась его гнева и убежала!
– Убежали? – переспросил Воронов. – Или нанесли удар?
Она вскочила, её лицо исказилось.
– Как вы смеете?! Вон! Подите вон!