Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 85)
Следователь внимательно смотрит на меня и быстро двигает веснушчатым носом. Его лицо очень близко от моего. Я вижу, как у него дрожит маленькая жилка на веке.
– Ну? Не так ли?
Проклятое выражение «не так ли» одновременно и злит, и смешит меня. Наверное, я улыбаюсь, потому что следователь склоняется еще ниже надо мной.
– Лубянка предусмотрела все, но она не предусмотрела осмотра твоего костюма с оборотной стороны. А глупый еврейчик-портной забыл сказать умному еврейчику-чекисту о русских словах «шерсть» и «большевичка». И они этим угробили русского шалунишку, которого забросили в немецкий тыл.
– Меня никто не забрасывал. Меня взяли в плен.
– Ты меня снова обманываешь…
– Нет, точно.
– Как?
– Ну, точно… Правда, значит.
– Я так забочусь о тебе, а ты хочешь обманывать своего доброго следователя. Ай-яй, как это плохо… Они тебе советовали ни в чем не сознаваться и придумали тебе легенду? Расскажи мне свою легенду.
– Какую легенду?
Следователь отходит к столу. Он говорит мне, усаживаясь на свое обычное место:
– Если ты будешь вертеться, как портовая девка в объятиях монаха, я тоже стану говорить с тобой по-иному. Я тебя спрашиваю еще раз: кто ты, как попал в лес, куда шел, с каким заданием.
– Отстал от колонны. Заблудился. Пленный я.
– Ну-ну, русские в плен не сдаются. Они – умирают. Разве ты забыл, как поют в ваших песнях? Я напомню тебе. Из какого лагеря шла колонна? Отвечай быстро!
– Из этого… Ну, рядом с городом…
– Где попал в плен? Когда? Быстро отвечай!
– На границе…
– Пограничник? Мы уважаем советских пограничников! Дурак! Что ты ломаешь из себя пряник с медом?! Не мог придумать строительного батальона? Или пехоты?! Хорошую тебе написали легенду.
Они принимают меня за нашего разведчика. Вот в чем дело. А я не придумал на случай, если схватят, никакой правдоподобной истории. Вот болван! Он называет это легендой, как я сразу не догадался…
– Долго будешь молчать?!
Он теперь не улыбается, мой следователь с веснушчатым носом. Он визгливо кричит и ударяет кулаком по столу. Внезапно он замолкает, долго и трудно откашливается, а потом говорит своим прежним ласковым голосом:
– Если ты через пять минут не начнешь говорить правду, то мне придется передать тебя моему помощнику. Я не советовал бы попадать к нему, шалун. Он умеет делать больно и очень любит это делать. Повторяю, мне нужны явки и пароли для связи. Обещаю тебе взамен только одну вещицу – жизнь.
– Но я действительно пленный. Не могу же я на себя наговаривать…
Следователь нажимает кнопку звонка.
– Смотри, – усмехается он и снимает пенсне, – я предупреждал тебя по-хорошему, шалунишка. Когда тебе станет невмоготу больно – скажешь моему помощнику, и он сразу же позовет меня: слушать правду. Следователи любят слушать правду и очень не любят слушать ложь. Им тогда делается больно сердцу. Не так ли, шалунишка?
В кабинет входит помощник следователя гестапо – парень, похожий на вратаря – по облику. «Мой», закончив допрос и собрав со стола бумаги, аккуратно складывает их в папку и уходит. У двери он останавливается, оборачивается и шутливо машет мне рукой. Потом распахивает дверь и, закрыв ее за собой, запирает.
– Ком хиир, – говорит «вратарь».
Поднимаюсь, иду к нему.
– Исщо, исщо, – просит он.
Подхожу почти вплотную. «Вратарь» что есть силы бьет меня сапогом в пах. Я падаю. Он нагибается и начинает бить по шее ребром ладони. Из носа идет кровавая пена. Потом он топчет меня ботинками, подбитыми маленькими подковами. Я чувствую эти «полумесяцы» на своих ребрах. Он хватает меня за волосы и бьет лицом об пол. Раз, два, десять, тысячу раз. Я не могу ничего сделать с этим градом ударов. Сил у меня нет. У меня есть зубы. Я хочу схватить зубами этого гада и перегрызть ему горло. Он чувствует, наверное, это мое сокровенное желание и бьет носком ботинка в губы. Это последнее, что я вижу и чувствую.
Через несколько дней – я не помню, через сколько дней точно, потому что долго пролежал без сознания, – меня вновь ввели в кабинет следователя.
– Ай-яй-яй, – сокрушается он, – как тебя сильно отделал мой помощник. Уй, какой он безобразник, надо будет давать ему фыговор. Твое красивое личико похоже теперь на ж…
– А твое – на… – И я даю ему то самое определение, на что похожа его физиономия.
Он хохочет и стучит ладонями по столу. Успокоившись, следователь снимает пенсне, вытирает платком слезы, долго трет замшей стекла, снова водружает пенсне на нос и говорит:
– Вот теперь ты сказал хорошо. Молодец, хвалю в приказе. Как настроение? Будем разговаривать или снова начнешь мне сочинять ерунду?
Молчу.
– Хорошо. Я буду говорить за тебя. Слушай меня, открыв широко свои розовые ушки. Ты – советский разведчик Сергей Иванович Строкин, старший лейтенант НКГБ, 1916 года рождения, москвич, имеешь высшее образование – школу НКГБ, заброшен в наш тыл 26 октября 1943 года в районе Бреслау. Твоя цель – выйти на связь с вашим агентом, позывные которого 86–44, с тем, чтобы потом организовать контакт с коммунистическим подпольем, орудующим на заводах Бреслау. Полный текст легенды мы сочиним с тобой, если ты принимаешь мое предложение за основу. Ну?
Я не отвечаю.
– Если ты согласишься с моим предложением, я сделаю тебе очную ставку с тремя людьми, ты опознаешь их, и потом ваше дело будет вынесено на имперский суд. Ты будешь вести себя героически, будешь провозглашать свободу и независимость Советской Родины, славить Сталина и большевиков – таким образом, твоя совесть перед будущим, – следователь многозначительно поднимает указательный палец, – будет чиста, как стекляшечка. За этот героизм и верность воинской присяге ты будешь жестоко наказан имперским судом: ты будешь приговорен к пожизненному заключению в концлагере. Но так как ваша победа неминуема, то через пять-шесть лет тебя освободят, как героя. Все время следствия ты будешь получать дополнительное питание и посылки Международного Красного Креста. Как тебе нравится мое предложение?
– Оно мне очень не нравится.
– Значит, петля тебе нравится больше?!
– Больше мне нравится задавить тебя, гадюку. Вот что мне нравится больше всего! Всех вас, как бешеных псов!
– Кончил ругаться? Имей в виду, если ты не примешь мое предложение – я передам тебя вашим людям из Освободительной армии Власова. Они с тобой будут разговаривать своими методами. А это значительно больней, чем мой помощник. Они отрезают тебе такие части мужского тела, без которых ты станешь девочка! Они снимут все твои аккуратные ноготки, чертежник! Они переломают тебе позвонок, и ты сдохнешь, как крыса, патриот родины!!! Понял?!
Молчу.
Следователь ищет ладонью звонок вызова, и в кабинет входят два охранника. Следователь тычет в меня рукой. Охранники наваливаются на меня, и снова происходит то, с чем меня познакомил неделю тому назад «вратарь».
Я вижу над собой лицо седого старика. Он гладит меня по голове, по щекам и по лбу. В глазах у старика блестят хитрые смешинки. Он видит, что я пришел в себя, и поэтому лицо его расплывается в улыбке.
– Ну, друг? Здорово тебя отлупили?
– Здорово.
– Ты русский?
– Да.
– А я чех. Кто твой следователь?
– В пенсне, курносый…
– Очень точное определение, – улыбается чех. – В чем они обвиняют тебя?
– Говорят, что я разведчик.
– Ого, какое почетное обвинение. Поспи-ка еще немного, – вдруг говорит он, нахмурившись, – наверное, тебе рано так много говорить.
Я стараюсь повернуться на бок и чувствую, что не могу.
Чех помогает мне лечь на правый бок и, положив руку на мою голову, начинает укачивать, тихонько напевая ласковую песню. Я не могу не плакать. Не от боли, и не от обиды, и не от ненависти я плачу сейчас. Я плачу из-за того, что чех поет ласковую песню и держит большую руку на моей голове.
– Ты что, друг? – спрашивает он тихо. – Совсем не годится нам с тобой плакать. Ты смотри, какое чудесное дело получается: вас двести миллионов, нас, французов, поляков, американцев, югославов и бельгийцев – никак не меньше миллиарда. А немцев знаешь сколько?
– Шестьдесят миллионов, – шепчу я.
– Ну, это ты ошибаешься, друг. Их миллионов десять. Я ведь говорю о фашистах, а немцы – разве все фашисты?
– Все.
– Ах, как неверно ты говоришь, мой товарищ. Так нельзя говорить. Мы коммунисты. Помнишь «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»? Это первым немец сказал, Карл Маркс.
– Он не немец, – говорю я, – он еврей.
Чех весело смеется, машет рукой, кашляет, потом снова смеется, и говорит мне: