Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 84)
– Не хитри со мной.
– Я не хитрю.
– Где ты учился?
– Учителем хотел быть.
– Учить деток истории?
– Нет. Черчению.
– А… Значит, ты умеешь рисовать? Чертежник должен уметь очень хорошо рисовать, не так ли?
Следователь протягивает мне листок бумаги и два тонко отточенных карандаша.
– Нарисуй мне дом с двумя окнами.
Я рисую дом с двумя окнами. Следователь берет листок, внимательно рассматривает рисунок, усмехается и рисует рядом с моим домом свой – тоже с двумя окнами.
– Вот, видишь? – спрашивает он. – Так рисуют чертежники. Я сам был чертежником.
– Так я же учился только на первом курсе…
– Ай-яй-яй, как нехорошо обманывать старших. Разве ты не знаешь, что в Советском Союзе есть приказ 76/924-а, подписанный председателем ГКО Сталиным о том, что студенты первых курсов не призываются в армию? Или, может быть, ты добровольно бросил матушку и папашку? А? Может быть, ты ушел бить фашистских гадов добровольно?
– Нет, я из института ушел, а меня и забрали в армию…
– Добровольно ушел из института?
– Прогнали…
– Плохо учился?
– Да.
– По каким предметам плохо учился?
– По всем.
– И по черчению тоже?
– Тоже.
– А как же ты сдал вступительные экзамены? – смеется следователь. – А? Разве ты не сдавал специальный предмет? Рисунок? Два чертежа?
Я молчу.
– Ну? – тихо говорил следователь. – Совсем запутался в лжи, маленький шалунишка?
Следователь откидывается на спинку стула, снимает пенсне, протирает стекла замшевой тряпочкой, вздыхает и лезет за сигаретами. Он закуривает, прячет зажигалку в нагрудный карман черного френча и нажимает кнопку звонка. Входят двое – тоже в черном.
«Сейчас начнется, – думаю я и чувствую, как у меня холодеют руки. – Сейчас он покажет зубы, этот очкастый».
Следователь барабанит пальцами по столу и смотрит на меня, по-прежнему улыбаясь. Он смотрит на меня минуту-другую, целую вечность. Потом поднимается, обходит стол, опирается на мое плечо и говорит:
– Я ничего от тебя не хочу. Я хочу тебе добра.
Он возвращается за стол и начинает что-то быстро писать на графленом листке бумаги. Иногда он замирает и сидит, закрыв глаза. Потом делает глубокую затяжку, выпускает голубой дым тонкой струйкой к потолку и снова продолжает писать.
Так продолжается полчаса, не меньше. Потом он вскидывает голову, видит меня, изумляется и спрашивает:
– О, ты еще здесь, врунишка? Сейчас ты пойдешь в баньку, а потом в камеру. Отдохнешь, поспишь и снова придешь ко мне. Есть возражения? – Он улыбается. – Или «замечания к проекту резолюции»? Нет. Ну и хорошо.
Он отдает приказ двум в черном, что замерли у двери. Те подходят ко мне, несильно ударяют по шее и уводят из кабинета.
Меня поместили в одиночку. Уже три часа я стою в одном белье. В камере холодно, сесть нельзя, потому что койка пристегнута к стене и откидывает ее надзиратель только в десять часов вечера. Все остальное время надо двигаться или стоять, вытянув руки по швам, напротив глазка. Мой ворованный костюм на дезинфекции. Егерское белье отобрали, а взамен выдали застиранное, тоненькое, матерчатое белье, которое от холода совсем не защищает. А в егерском я спал на земле, в мокром кустарнике и совсем не замерзал. Просто затекали руки и ноги, но холода я не чувствовал.
Сколько можно держать меня в холоде? Вот собаки… Я попробовал прислониться к стене, но сразу, же отпрянул: от нее несло могильным холодом. Начал ходить по камере, но теплее от этого не стало. Тогда я начал бегать – два шага вперед, два назад.
В дверь грохочут сапогами.
– Стоять смирно!
Стою перед дверью по стройке «смирно». Стою полчаса, час, два. Снова начинаю ходить, а потом – бегать. Дверь отворяется, в камеру врываются два надзирателя. Они совсем недолго пробыли в моей камере, но зато мне придется довольно долго залечивать рассеченную бровь и ухо, которое стало похожим на лепешку.
И снова я стою перед глазком двери и постепенно совсем перестаю чувствовать тело, холод, боль. По мне растекается сладкая теплая истома, меня всего раскачивает, за дверью орет надзиратель, наверное, он кричит, чтобы я не двигался, но я не могу не двигаться, потому что тело теперь уже не мое, оно не слушается меня, оно не подвластно мне.
Я очнулся в кабинете моего следователя. Я лежу в кресле. Рядом – на спинке стула – мой костюм. Под стулом – ботинки и шерстяные носки. Следователь качает головой, вздыхает и говорит:
– Я дал им выговор за бессердечность, этим плохим надзирателям. Но не могли же мы отдать тебе грязный костюм? Тебе самому было бы в нем противно и гадко, не так ли?
– Так.
– Ну вот видишь…
Он подвигает стул ко мне, садится на него верхом, предлагает мне закурить, быстро и ловко закуривает сам, усмехается и кладет мне руку на колено.
– Уй, как ты замерз, шалун, надо погреться, а? Хочешь русской водки?
– Хочу.
Он достает из несгораемого шкафа, вмонтированного в стену, бутылку нашей водки, наливает четверть стакана и протягивает мне.
– Что нужно сказать? – улыбается он.
– Данке шен, – говорю я.
Следователь хохочет и достает из шкафа шоколадку.
– Это тебе мой подарок за умный ответ. Ты мне очень нравишься. А это хорошо, когда разведчик нравится контрразведчику.
Мне непонятно, почему он называет меня разведчиком. Хотя черт с ним. Сейчас я выпью водки, которую раньше я не умел пить. Она здорово согревает – так все говорят. Нет, не говорят – говорили. Какая разница: прошедшее время или настоящее? О, разница есть! У нас один старик шутил, вспоминая слова какого-то француза – тот говорил: «Философия властна над прошедшими веками и над веками будущими. Она бессильна только над горестями настоящего…»
По телу расходится тепло. Заедаю водку шоколадом, тяжело дышу носом, ошалело мотаю головой. Очень хорошо!
– Согрелся?
– Согреваюсь.
– У вас очень хорошая водка.
– Да.
– Что-то мы с тобой во всем соглашаемся, шалунишка, а? Не изменяешь ли ты этим воинскому долгу?
– Так вы ж говорите, что русская водка хорошая. Ну, я и соглашаюсь. Она действительно хорошая.
– Молодец. Теперь вот о чем: перед тем, как ты наденешь костюм, я тебе задам маленький вопросик. Малюсенький вопросик, величиною с мышку. Договорились?
– Пожалуйста.
– Вот видишь – ты мне уже и «пожалуйста» говоришь. Это хорошо, когда говорят друг другу «пожалуйста». Понимаешь, твой костюм, – он снимает со спинки стула пиджак, украденный мною в сельском магазине, и отворачивает полу, – с красивой немецкой наклейкой, указывающей, что изготовлен он фирмой «Херберт Хойзе» в Кельне, сделан из русского материала. Из шерсти. Вот смотри…
Следователь показывает мне то место, где отпорот шелк подкладки.
– Видишь? – спрашивает он. – Смотри!
Под подкладкой, на кромке шерстяного материала, я вижу буквы, образующие слова – «шерсть, ф-ка “Большевичка”».