Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 77)
Старик поглядел ей вслед и сказал:
– В тебе появилась хорошая хватка. Жаль, если это не найдет применения в жизни.
– Мы не на заседании акционеров. Выражайся конкретно, папа.
– Вернись домой, – очень тихо сказал старик, – я уеду с тобой в Америку, в Испанию, куда захочешь… Янчо… Я хочу называть тебя Янчо… Я так называл тебя восемнадцать лет, и это были мои самые лучшие годы, Янчо…
Янош молча покачал головой.
– Все дети отличаются в зрелости жестокостью, – тихо сказал отец, – они-то не помнят, как их носили на руках. Это помним мы, отцы…
В баре было пусто, и только певица продолжала петь, и только Иван и Янош сидели вдвоем в рассветных осторожных сумерках.
– Не лети в Париж, Ваня, – сказал Янош, – там тебя не оставят в покое. Я советую тебе Швейцарию, что ли…
– Да?
– Или на крайний случай оставайся здесь.
– Ты думаешь?
– Смотри, как прекрасен здесь рассвет. А когда придет солнце, снег станет розовым, а небо будет пустым и бесцветным, а после станет желтым, а потом красным, а после голубым. Весной здесь растут эдельвейсы. И во всем здесь слышна музыка…
– Ты любишь эти места?
– Я вижу их во сне. Ты заказал мне билет до Будапешта?
– Слушай, Янош…
– Слушаю, Ваня…
– Ты дурак, Янош…
– Может быть, Ваня.
– Только дураки самые умные люди на свете.
– Да?
– Да. Пойдем, снег уже стал розовым. Сейчас взойдет солнце.
– Пойдем. Только вот что я скажу: если на земле перестанут жить такие революционеры, как ты, кому тогда нужны революции?
Иван помахал рукой Александрову, который, зябко кутаясь в длинный шарф, стоял поодаль, и, крикнув для порядка «от винта», включил аккумулятор. Аккумулятор тягуче завыл, но винт пропеллера оставался недвижным. Иван Ильич выключил аккумулятор, посидел минуту с замеревшим затылком, потом снова нажал на кнопку, но аккумулятор теперь уже даже не выл – он тягуче подвывал, а после и вовсе заглох.
Иван Ильич обернулся и сказал:
– Плохо, Янош, дело. Аккумулятор сел.
Подбежал Александров, глаза его светились радостью:
– Господи, Ваня, счастье-то какое, остаешься, да? Остаешься?!
Ha громадной горе трамплина стоит самолет. Несколько человек подталкивают его к крутому обрыву: далеко внизу море черных точек – это собрались люди, наблюдать это невиданное зрелище.
– Христом Богом молю, – оборачивается Иван к Яношу, – вылезь ты! Заведется – прилечу обратно, сяду, заберу тебя! Хочешь, крест поцелую?
– Споры бессмысленны, – ответил Янош.
– Тьфу ты, ей-ей! – плюнул себе под ноги Иван и закричал: – А ну, давай!
И понесся вниз самолет.
Воет аккумулятор, воет, а мотор не заводится, пропеллер не крутится.
Матерится Иван Ильич.
Побелел лицом Янош.
Несется со страшной скоростью по отвесному трамплину самолет.
Замерли люди внизу – сейчас самолет обрушится в пропасть, разобьется в куски.
Фрух! Фрух! Фрух!
Крутанулся пропеллер.
Обрушился самолет в пропасть.
Бросились врассыпную зрители, собравшиеся внизу.
Взревел мотор.
Оторвал Иван Ильич пальцы от кнопки аккумулятора. Глаза закрыл. Принял штурвал «на себя». Ушел самолет в небо. В синее, альпийское, тихое, безвоенное, лыжно-спортивное небо, ушел самолет и взял курс на осажденный Будапешт.
По ночному Будапешту, в тишине, которая разрывалась длинными красно-белыми пунктирами трассирующих пуль, шли Иван и Янош. И когда в серых сумерках чугунно заплескался Дунай, от стены дома отделились четверо патрульных-белогвардейцев.
– Документы…
Иван растерянно поглядел на Яноша. Тот неторопливо снял башмак, оторвал каблук и протянул патрульным документ, в котором было сказано, что предъявитель оного – полковник Генерального штаба Иван Савостьянов – личный пилот государя-императора.
Патрульные взяли под козырек.
– А кто этот, господин полковник? – спросил офицер.
Иван Савостьянов вытянулся, щелкнул каблуками и ответил:
– Адъютант полковника, корнет Дайниченко!
– Осторожнее продвигайтесь, – сказал офицер, – здесь совсем рядом красные из отрядов Белы Куна и Самуэли.
– Благодарю, – сухо ответил Янош, – мы будем осторожны.
И растворились в ночи Иван и Янош.
Ушли, будто их и не было вовсе.
Только они были…
Господин большевик
Глава первая
Я совершал побег уже раз сто. Я перебегал к вагонеткам, бросался плашмя на уголь, полз вплотную к откаточным рельсам, ждал, когда резанет белым, окаянным светом прожектор, потом забирался в вагонетку и начинал засыпать себя углем. Я совершал побег раз сто – в мыслях. А в тот раз мне предстояло совершить его наяву. За пазухой я спрятал кусок фанеры, чтоб было чем забросать себя углем. Какое счастье, что здесь нет собак. Я их ненавижу почти как фашистов. Только они глупее. Если посидишь подольше в лагере, то можно научиться здорово обманывать их.
– Строиться! – кричат конвойные. – Быстро!
Довольно трудно строиться быстро после десяти часов работы в шахте, поэтому охрана орет зло и монотонно. Вообще немцы орут монотонно – у них даже в этом какой-то свой, особый, немецкий распорядок.
– Вперед! Бегом! Живей!
Грохочут деревянные колодки. Задыхаются люди. Смеясь, переговариваются охранники. Я бегу и смотрю на них. Их двое. Колонна бежит, а они неторопливо идут справа от нас – по узенькой асфальтовой дорожке, сделанной специально для них. Охране не надо бежать – колонна длинная, они видят нас сбоку, справа. А слева – вплотную – проволока с пропущенным током и вышка с пулеметами. Так что охрана отвечает только за правую сторону – за уголь и вагонетки. Еще правее, следом за тремя большими кучами угля, тоже проволока с током и вышки с пулеметами. Для меня сейчас единственный выход – вагонетка с углем, потом стометровый путь по откаточным рельсам через проволоку и охрану – к железнодорожному бункеру, в который меня вышвырнут, перевернув вагонетку метрах в трех над бункером.
Но сейчас я не думаю о тех трех метрах, которые мне предстоит пролететь вместе с глыбами угля. Сейчас я бегу и смотрю на немцев. Обычно они останавливаются и, повернувшись друг к другу лицом, прикуривают сигарету. Мне нужен именно такой момент. Они чиркают спичкой или зажигалкой – и на какую-то долю минуты перестают видеть. Так бывает, если сначала посмотреть на горящую лампу, а потом на вечерний лес. Тогда лес покажется сплошной черной стеной. И люди – тоже. Я специально зажигал спичку, а потом смотрел по сторонам – и ничего не видел.
Только звенящую, черно-зеленую темноту. Я высчитывал, сколько времени продолжается эта черно-зеленая темнота, и получалось почти достаточно, чтобы добежать до ближайшей угольной кучи, броситься рядом с ней, замереть и ждать, пока пройдет колонна с охранниками, а потом снова ждать белого луча прожектора, который с немецкой пунктуальностью начинает шарить по этому кусочку лагеря особенно тщательно после того, как пройдет колонна.