Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 65)

– Не надо, Иван Ильич, – сказала Лизанька, – вы впрямь на себя не похожий вернулись… Это всё большевики проклятые с вами натворили…

Иван Ильич засмеялся непонятным смехом, и это испугало Лизаньку еще больше.

– А то хотите, – предложила она, – меня первой стрельните, а уж потом – если не раздумаете – сами.

– Ну что ж, – сказал Иван, – интересное предложение, не скрою, – притянул ее лицо, враз озарившееся любовью, к себе и вздохнул: – Ты меня из головы выбрось, тебя еще большое счастье ждет.

– А вас у меня в голове и нету, – ответила Лизанька, – вы у меня в сердце.

А Янош-то смеется…

– Ты чего? – испугался заключенный. – Ты чего, товарищ? Сдвинул, что ль?!

А Янош отрицательно покачал головой и начал читать по-латыни:

– Акво футурум секар моинтум – равесина…

– По-венгерскому, что ль? – осторожно поинтересовался заключенный.

– Нет, латынь. По-русски это звучит так: «Спасибо, боги, за то, что моим врагам так плохо, ибо прибегают они к помощи дураков, а это происходит лишь на краю могилы, когда умные, поняв неизбежность конца, отошли в сторону…»

– Да… – протянул заключенный, – это точно… (умом ротмистр был, увы, не гибок). Так ты – это… Ты чего ж молчишь? За что они тебя окунули-то?

– Я гомосексуалист, – сказал Янош. – Мне подсаживали девять серьезных провокаторов. На семи я ловился. Но те были артисты, и мне требовались месяцы, чтобы понять их. Вы работаете бездарно. Поэтому, чтобы у вас не было от начальства неприятностей, во-первых, скажите им, что я обещал вам открыть самый важный большевистский секрет послезавтра вечером, под огромным секретом – понимаете? И, во-вторых, сейчас не мешайте мне, я отдыхаю.

Заключенный засмеялся и приложил руки к груди:

– Что ты, товарищ, – сказал он, заиграв пегими бровями, – ты чего? Да у меня ж тетя еврейка!

– Я что сказал? – прикрикнул Янош. – Иначе сейчас вызову конвой и потребую, чтобы от меня убрали дурака-провокатора. Сидите и слушайте.

И не заметив даже, что провокатор начал делать ему глазки, он стал читать стихи:

Вечер ушел сквозь кленовую листву, В серое небо Лианфалу. Ночь подкралась с зажженными фонарями, Будто могильщик. А женщина осталась. Она осталась. Хотя ее здесь нет. Женщина всегда остается возле, Если только ты хочешь этого. Слышишь, как прекрасно в отрогах гор трубят олени? Они, словно рыцари перед боем, Сейчас у них начнется турнир, В котором победителем будет даже проигравший: Ах, как прекрасно мое счастье. Оно значительно больше меня ростом, У него медальный профиль, И это мое красивое счастье любит самая красивая и умная женщина… И чем больше я думаю об этом моем рослом счастье, Тем оно делается ненавистней, Потому что уж кто как не я знаю: Его нет вовсе. Есть кленовая листва, ставшая в ночи чугунно-литой, Есть тоскливые гудки пароходов на Дунае, И надо всем этим царствует городской магистрат, Который предписывает экономить электричество, Особенно ночью, А чтобы не было безобразий – выпускает полицейских с фонариками. Тихо! Слышишь, в предгорьях трубят олени! А где же выход? – подумаешь ты. И есть ли вообще выход? Ведь правда – есть?! Ну скажи?! А мне будет совестно смотреть в твое лицо, Потому что я знаю про все, о чем думаешь ты. А ведь любовь обязательно предполагает тайну! Чтобы я думал, что ты думаешь, что я думаю, Что я ничего не знаю. А я знаю все. В сером сентябрьском предрассветье олени дерутся рогами И кричат от любви и боли, И по этому крику Оленей находит охотник Калман. Всегда есть выход. Всегда есть выход. И бьет их под лопатку разрывной пулей. Длинной и медной.

Выстроено каре: дивизия, не меньше. Посередине каре – на подмосточке – Янош. А поодаль – офицеры с биноклями. И видят они, как с выси небесной идет к земле самолет, а за штурвалом Иван и точно-точно он самолет выводит на Яноша: мазанул по нему пропеллером, и форшмак вышел из носителя передовой идеи. Вот и потеха, изобретательно придумано!

Всё ближе, ближе самолет, вот он рядом с комиссаром, но – взмыл чуть вверх, скорость сбавил, господи, да комиссар-то возносится, ей-ей как Христос в небе полетел и ручки по-божески расставил, будто распятый.

Толчея! Ужас! Кто ниц попадал, кто в панике морду об морду расколошматил – да что ж это за светопреставление-то?! А это Иван лассо на Яноша набросил – и в небо потащил…