Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 67)

– Здравствуйте, – сказал генерал Дрыжанский, – рад вас видеть.

– Не сказал бы, что я испытываю подобное чувство, – ответил человек, – тем не менее законы гостеприимства заставляют меня приветствовать вас, генерал.

Дрыжанский добродушно хмыкнул, покачал головой:

– Ах, революционеры, бунтари, утвердители, ниспровергатели… Остры вы на язык, остры…

Человек вытер руки о траву, жестом пригласил генерала к скамейке, что стояла под разросшейся вишней, и спросил:

– Что-то выглядите плохо, Станислав Евгеньевич. Сердце?

– Душа, – ответил Дрыжанский. – Душа, мой друг.

– Душу оставим для приготовишек-гимназистов. Излагайте суть дела: я не люблю болтовни.

– Я знаю, – ответил Дрыжанский задумчиво, – кто ее любит, болтовню?

– Ее любят в вашем ведомстве бездарные тупицы.

– Понятие тупица не нуждается в эпитете «бездарные».

– Каждое слово нуждается в эпитете. Понятие, обозначенное дважды равноценным существительным и красочным эпитетом, крепче запомнится слушателем. Точнее сказать – слушателями. Сборища любят эпитеты больше, чем существительные.

– Да, да, – рассеянно согласился генерал и спросил: – Вы читали, кстати, последние газеты Ленина?

– Вы имеете в виду голод, ваше наступление или создание Коммунистического интернационала?

– Я имею в виду последнее.

– Мое участие сейчас невозможно.

– Бороденку отрастите, усы, – посмеялся генерал, – может, и не узнают. Да и потом, забыли все. Про вас у них двое знают, а у нас – один я.

Дрыжанский глянул на потемневшее лицо человека, сразу посерьезнел и сказал уже иным, деловым тоном:

– Не сердитесь. Поймите меня верно. Речь идет о вашем внедрении через заграницу. Вы провалились в Германии, но ведь в Венгрии вас знали как функционера, и вы ушли чистым. Не так ли?

Шальной тетерев уселся на березу.

– Сейчас прекрасная охота на тетеревов, – сказал генерал, – по выводкам? А?

– Нет ничего лучше этой охоты в Сибири… Когда я там был в ссылке, меня выучили охотиться с лайками. Кое-кто склонен считать лайку сторожевой собакой. Это не просто глупость: это невежество. Пойдемте в дом, я угощу вас обедом.

За обедом человек спросил:

– Ну, выкладывайте, какие у вас планы по поводу этого самого внедрения…

– Видите ли, к нам попал в руки один венгерский комиссар.

– Самуэли?!

– Нет, увы… Самуэли, видимо, уже в Будапеште. К нам попал человек, прикрывавший Самуэли, отвлекавший нас на себя.

– Где он?

– Его нет, – ответил генерал, – он смог уйти…

– Поздравляю. Фото у вас с собой?

– Мы его не успели оформить по правилам, все шло чересчур стремительно.

– Еще раз поздравляю.

– Разве что только вот, – сказал Дрыжанский, протягивая человеку дактилоскопическую табличку с отпечатками пальцев Яноша, – правда, мазали ему не тушью, а кровью – это случайно нашли в кабинете Дайниченко.

– Вы еще не убрали этого идиота?

– Увы…

Человек ушел с таблицей в другую комнату, а Дрыжанский увидел, как он начал быстро и очень аккуратно перебирать свою картотеку.

– Ха! – крикнул человек Дрыжанскому. – Идите сюда! Настоящей фамилии его я не знаю, а партийная кличка Янош Перцель. Он заместитель шефа их контрразведки.

Дрыжанский аж присвистнул.

– Вы с ним никогда не встречались?

– Нет.

– Он о вас ничего не знает?

– Из Венгрии я ушел чистым.

– Это шанс, – сказал генерал, – это великолепно. Пойдемте, я расскажу вам, что стоит делать…

Иван начал растирать гусиным салом цыплячью грудь венгерского комиссара и, намазав хлеб маслом, протянул его Яношу, сказав:

– Мало ли, что не хотите? Надо через не хочу. Иначе дуба дадите. Я бы на вашем месте уничтожил эту еду из принципа: она ж буржуазная. Продолжение идеологической борьбы посредством желудка.

Янош улыбнулся.

– Вы добрый человек, – сказал он, – но отчего-то хотите казаться злым и жестоким.

– Повернитесь на живот, прозорливец, – сказал Иван и осторожно снял компресс из листьев и трав с комиссаровой спины. Лицо его сморщилось, и он сказал: – Ничего… подживает. Почему вы считаете, что добрый?

– Потому что это видно. А напускаете известную циническую злость только потому, что человек вашего круга был не свободен от обычаев и нравов общества. Разве вы поначалу не замирали, когда вас спрашивали в гвардейском полку о происхождении? Разве вы не стыдились вашего крепостного деда? Всякий инородный элемент старается приобрести те признаки, которые остальным элементам, так сказать, изначальному монолиту, были присущи от рождения. Поэтому, видимо, вначале вы этим своим происхождением мучались, потом у вас был период бравады, что вызвало еще большее небрежение к вам со стороны наиболее тупоумных аристократов, а после вы нашли себе, как говорят актеры, лицо. Вы перешли от обороны доброты к наступлению жестокостью. Это нравится женам аристократов, следовательно, это понравилось и мужьям. Нет?

– Идите к черту, – сказал Иван.

– Спокойной ночи, – ответил Янош.

– Носа с этого сеновала не высовывайте.

– Здесь же нет белых.

– Здесь безвластие. А в России безвластие – самое страшное. Белые здесь в любую минуту могут появиться. И вот оденьте эту рубаху, все потеплее будет. А еды – на день-два хватит.

A ночь такая лунная… А старостиха такая вся – у-у-у! На софе лежит, ждет государева пилота, а Коля, страдалец за народ, такие крендели в храпе выводит, а собаки во дворе, посаженные на цепи, так от лая захлебываются, а Иван Ильич так старательно гвозди из старостиного забора выдирает и в кошель складывает – все гвозди из громадного забора повыдергивал к утру, как раз к тому времени, когда старостиха, истомленная любовным ожиданием, уснула, а Коля от пьяного сна пробудился и пошел за малой нуждой во двор, да шатало его, беднягу, он ручку-то свою откинул, чтобы за забор – надежду и опору – придержаться, а забор-то и полег весь, как шеренга под расстрелом.

Господи, господи, срам какой: стоит староста в одном исподнем, а кабаны в огороде его расхаживают, а куры зерно клюют, а вокруг – нищая и голодная деревня, тихая русская деревня, старики со старухами на завалинках сидят, воду пьют и корки сосут беззубыми ртами, а перетерев и пососав, делают тюрю, завязывают ее в марлю и грудным крохам в рот запихивают; а самолет Ивана Ильича улетает все выше и выше в небо – в направлении никому не известном, и нет на втором сиденье Яноша – пусто там, только кошель стоит с гвоздями.

В кабинете у генерала Дрыжанского разного народу собралось: и благообразные старухи, и жуликоватого вида типчики в тупорылых американских ботинках, и седые актеры, модулирующие голосом, и пролетарского вида купчики, и парочка интеллигентов с перхотью на плечах и с пегими шевелюрами – словом, паноптикум собрался, всех мастей агенты. Генерал оглядел свою гвардию, вздохнул горестно, сказал:

– Господа… С портретами двух беглецов: Ивана, сына Ильи Савостьянова, и Перцеля Яноша – господин полковник вас ознакомил. Так вот, господа… пусть вас это не удивит – мне надо, чтобы вы, елико возможно, скоро нашли беглецов, но упаси вас господь их задержать. Вы должны довести их до границы с Венгрией… Помогайте беглецам, берегите их… Если они попадут в безвыходное положение – найдите возможность спасти их. Ясно?

Полковник Дайниченко напыжился, посопел и выдавил грозно:

– Не совсем, господин генерал! Не совсем!

Генерал отпустил агентов и сказал:

– Анатолий Иванович, при этом сброде хотя бы учитесь сдержанности… Ничего еще не потеряно, в планы свои я вас посвящать не намерен, но если вы логик, то правильно оцените мое вам задание: пошлите верных людей на телеграфы и в почтовые пункты на границе – они дадут нам ключ к Перцелю. Через них мы сможем проводить его в Венгрию, понимаете?

– Нет, не понимаю! – ответил Анатолий Иванович. – Я понимаю только, что вы хотите выпустить злодея за пределы империи! Я этого не допущу!

– Полковник… полковник… Анатолий Иванович…

Но Дайниченко закусил удила и, щелкнув каблуками, сердито вышел из кабинета.