Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 68)
Генерал посмотрел вслед Дайниченко, хрустнул пальцами, походил взад-вперед по кабинету и вызвал своего адъютанта.
– Послушайте, Георгий… – сказал он, – я сделал одну ошибку, и помочь ее исправить можете только вы.
– Я рад, ваше превосходительство, помочь вам, чем могу…
– Сможете.
Генерал пригласил его жестом к карте и начал объяснять:
– Вот видите, это единственные перевалочные базы, через которые самолет с Перцелем может лететь в Венгрию. Заберите с собой человек пять-шесть из самых ловких, отправляйтесь туда сегодня же и найдите верных людей в телеграфе и на почте. Понимаете?
– Смутно, ваше превосходительство.
– Там наверняка из Будапешта будет корреспонденция для Перцеля. Они не могут не использовать самолет, который должен пролететь через районы, освобожденные уже от красного владычества, ведь Перцель – их контрразведка… И если по России их маршрут прокладывал Савостьянов чисто интуитивно, то разведчик Перцель наверняка будет действовать по инструкции своего руководства. Следовательно, вся корреспонденция, присланная из-за границы до востребования, должна быть просмотрена вами, а содержание сообщено мне совершенно срочно.
– А может быть, они уже перелетели эти места?
– Нет, – ответил Дрыжанский уверенно, – ни в коем случае. Дайниченко так изуродовал венгра, что, не отлежавшись три-четыре дня, он дальше лететь не сможет.
– А если…
– Что «если»? – перебил его генерал досадливо. – Вся разведка состоит из «если». Мы всегда играем «фифти-фифти», Георгий, мы всегда рискуем сломать голову… Обидно только, что сломать голову среди своих мы имеем куда как больше шансов, чем там, у врага…
Очередь выстроилась к Ивану на базаре: вместо двух гвоздей – десяток яиц, за двадцать гвоздей – курица, за тридцать – новенькую рясу, вместо сорока – кило свинины – бойко торгует Иван. Только вот положил перед ним на прилавок мужичок вместо еды маузер. Стоит и смотрит.
– Сколько? – спрашивает Иван.
– Сколько не жаль?
– Десять штук.
– Давай полста и бери «дуру» – она тебе нужна будет: там за базаром тебя уж бандиты ждут.
Вышел Иван с базара – и вправду: стоят четверо пареньков, цигарки сосут, финками ногти чистят.
– Поди сюда, паря, – сказал Ивану Ильичу мальчишечка лет пятнадцати. – Положи свое барахло мне к ногам, а сам жарь, пока мы добрые.
Иван, не обращая внимания, идет себе с мешочком по дороге. А бандиты поперек его пути выстроились – стоят молча, финочками ногти чистят.
Вздохнул Иван – что делать, опустил к ногам паренечка мешок да в тот же миг изловчился, за ноги бандита хвать, возле самых лодыжек, – и, как пращой, им пошел над головой вертеть: двух уложил на месте, а четвертый задал стрекоча, финку потерял.
Опустил Иван главаря в мягкую пыль, вытер со лба пот и спросил, подняв с земли свой мешок:
– Бандиты, вы бандиты – горе луковое, а не бандиты…
– Так мы ж своих не грабим, – ответил главарь, потирая голову, – мы ж только иногородних – оттого и голодные.
Дал Иван бандитам буханку хлеба и спросил:
– Доктор где тут живет?
– А вы, простите, по цвету каким будете? – спросил Ивана доктор. – Белый, красный или зеленый?
– У меня определенного цвета нет, – ответил Иван Ильич, – я в полосочку. А вы, позвольте полюбопытствовать?
– Если считать, что красный цвет – символ будущего, белый – поруганного прошлого, зеленый – полной абракадабры, то занятно, каким цветом должна быть определена глупость?
– Оранжевым, видимо, – сказал Иван Ильич, оглядывая нехитрое убранство докторского кабинета.
– Так я вот, изволите ли видеть, типичный оранжевый. Присаживайтесь. Счастлив видеть интеллигента. Душу хоть можно отвести.
– Простите, а почему вы, так сказать… оранжевый?
– Потому что до революции я помогал и эсдекам, и эсерам, за что был административно сослан. А когда эсдеки изволили экспроприировать экспроприаторов, меня выставили из моего дома, отдав его под детские ясли. Когда я стал возражать против этого – чайку не желаете? нет? – так меня посадили в лагерь. А когда пришли белые, меня немедленно из лагеря перевели в тюрьму за то, что я во времена оны помогал красным. Освободили из тюрьмы зеленые и дали десять шомполов за то, что я ношу очки и нетипичную бороду, а также за то, что сидел и у красных, и у белых.
– Тогда вы поймете мою просьбу, доктор… Здесь неподалеку лежит один милейший интеллигент, профессор античной философии. Так вот, его сквозь строй пропустили, кончается мой друг-профессор.
– Вы хотите, чтобы я ему помог?
– Да.
– Ни за что.
– Почему?
– Он кто? Белый, красный?
– Хоть бы и рыжий – какая разница? Просто человек. Больной человек.
– А я – здоровый человек?! Я тоже больной человек. И для того, чтобы выжить во всей этой безумной сумятице, я изменил профессию: я отказался лечить людей, и я немедленно оказался нужен людям, потому что лечу скотину! Я ве-те-ри-нар! – пропел доктор. – Я нужен белым, красным, синим, серо-буро-малиновым! Они все ездят на лошадях, а лошади тоже болеют. Чайку не хотите? Нет? Я им всем нужен, я победил их логикой духа!
– Понятно, – сказал Иван, – только, не скрою, моя просьба отнюдь не бескорыстна. Я принес вам продуктов взамен на ваш визит. Вот, – показал он доктору содержимое мешка.
Доктор подошел к шкафу и отворил дверцу: на полках лежало такое же сало и такие же буханки хлеба.
– Мой друг пахарь отдаст последнее, чтобы спасти жизнь своей скотине.
– Понятно, – сказал Иван, – а где тут еще есть доктор в округе?
– Я о-о-один! – пропел доктор. – О-один! Чайку не желаете?! Нет? Боже ты мой, как же радостно увидеть в этой свинской глуши истинного русского интеллигента… Хотите самосада? Как ведь ценить жизнь не умели – раньше сигару, бывало, нещадно щипцами резали, теперь самосадом горды, будто настоящей «гаваной».
– Доктор, голубушка, помрет там мой профессор, право слово, помрет. Я взываю к вашему профессиональному чувству…
– Ну, помрет. И что? Все помрут. И я умру, и вы умрете. Согласитесь – было бы нелогично считать себя бессмертным, хотя большинство людей именно таковыми себя и считают, а посему забывают о самом главном в жизни – о наслаждениях… Эпикур, Эпикур – как же мы забыли веселого гения антики?! Чайку? Нет? Угу, хорошо… Вы по всему вашему складу типичнейший эпикуреец… Слушайте, оставайтесь у меня… братом ветеринарного милосердия… По вечерам будем болтать, славно будем болтать, о том о сем… глядишь – и пронесутся мимо все эти революции, контрреволюции, реформации, новации и консервации, ха-ха-ха… Я теперь научен, я их теперь, всех этих революций и реформации, боюсь, как чумы, до сердечных колик…
Достал Иван Ильич вороненый пистолетик, уперся им в грудь доктора и произнес неожиданную для себя фразу:
– Именем революционной диктатуры вы арестованы!
Стоит полковник Дайниченко навытяжку перед старым генералом, у которого борода лопатой, звезд на погонах и не сосчитаешь…
– Потому и решился поделиться своими соображениями, – закончил Анатолий Иванович, – ибо понять истинный смысл в проекте генерала не могу…
– М-да… – сказал старик со звездами, – м-да… Любопытно… Скажите на милость… Хм-хм…
– Какие будут указания, ваше превосходительство?
– М-да… указания… хм-хм… просто очень любопытно. Как это понять – указания, мой дружочек? М-да… Ха-ха-ха, указующий перст… Угу… м-да… прелюбопытно.
– Значит? – подался вперед Анатолий Иванович, показывая всем своим видом, что он понял намерения высокого начальства.
– Да, да… Да, – сказало высокое начальство. – Вообще да, но бывает, так сказать, и нет…
– Ваше превосходительство, я только хочу уточнить – брать мне обоих на свой страх и риск? Или отпустить благополучно за рубеж империи?
– На свой страх и риск… Да, м-да… На свой риск и страх. Ну, что ж… Риск, страх… Очень, очень любопытно… Всего вам лучшего, дружок, всего вам лучшего…
– А как же?
– Да, да… М-да… – продолжал генерал, провожая его к двери, – очень, очень, совсем, м-да, м-да…
– Так значит, да? – спросил в дверях Анатолий Иванович.
– Нет, – ответил генерал, – конечно, да! Ни в коем случае! Нет. Нет, только да!
С этим и ушел Анатолий Иванович, вызвал помощника и сказал:
– Шли б они все знаете куда? Именно туда! А венгра – брать не бери, а как попадутся, кончай их, тогда спроса никакого не будет, а выпускать их – дудки!