Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 62)
Хватает трубку телефона, бьет по рычагу, кричит:
– Щука?! Я Лебедь! Летит одуванчик со скрипочкой!
Полковник Дайниченко вбегает к генералу без стука:
– Мой… господин генерал…
Тот, не опуская трубку от уха, махнул рукой, улыбнулся:
– Да, да, спасибо.
Парит самолет с выключенным мотором над колонной красноармейцев. Те самозабвенно поют Интернационал.
– Вы чьи? – кричит из кабины Янош. – Вы чьи, товарищи?
– Красные. А вы?
– Тоже, – машет им руками Янош, – сейчас сядем.
– По-моему, это не красные, – сказал Савостьянов хмуро.
– Почему?
– Зубов больно золотых много.
– Ну и что?
– Ничего… Большевики из золота собираются строить сортиры, и в рот себе буржуйский металл не вставляют.
– Садитесь, садитесь вы, право слово, – сказал Янош, – бензина ж нет…
Савостьянов включил мотор и повел самолет на посадку.
Подъехал к самолету «линкольн», на желтом сиденье – трое, бросились навстречу Яношу, обняли его – а ручки-то в кандалы – жик-жик – и с приветом.
А из лесочка бежит к самолету полковник Дайниченко Анатолий Иванович, заключает Савостьянова Ивана Ильича в объятия и в обе щеки засосом.
– От лица, – говорит, – всех нас спасибо за доблесть, полковник!
В кабинет к генералу, где сейчас сидели Анатолий Иванович и Иван Ильич, ввели Яноша. Ввели его, словно корову на рынок: впереди шел офицер и тащил за веревку, которая была наброшена на шею окровавленного Яноша.
– Боже мой! – генерал Дрыжанский даже всплеснул руками. – Что за вид! Кто посмел бить этого иностранца?
– Еле у жуликов его отвоевали, господин генерал, – ответил офицер, – камера вздернуть его хотела.
– Жулик – хоть и жулик, – сказал Анатолий Иванович, – человек, казалось бы, темный, а ведь, глядите-ка, тоже понимает, кого надо бить.
А Янош ни на кого не смотрит, только на Ивана смотрит пристально, а Иван хотел бы глаза отвести – не может, словно магнитом его притягивает к себе комиссар.
– Нуте-с, Иван Ильич, – сказал Анатолий Иванович.
– Может быть, сначала его к врачу? – сказал генерал. – Смотрите, как недоглядели ваши люди.
Янош усмехнулся, пожевал окровавленными губами, головой покачал: мол, поизящней надо бы вам роли распределять, поизящней.
– Или уж закончим формальность, да и к доктору? – предложил Анатолий Иванович и засмеялся. – А он соляную ванночку приготовит – прекрасное средство против побоев с открытой кровью!
– Перестаньте вы, право слово, – сказал генерал, – шутить надо тоже уметь.
– Старые принципы благородства, – сказал Янош, глядя в лицо государева пилота, – доброты и открытого мужества растоптаны… Давайте же, помогите жандармам, Иван Ильич…
Сидит Иван Ильич в полной полковничьей форме – с погонами и орденами – в подвальчике, поет ему Лизанька цыганскую песню, и пьет Иван горькую, по-русски пьет, европеец любой от такого брудершафта ноги протянет и богу душу отдаст.
А офицерики помоложе суетятся вокруг Савостьянова, семужки ему подкладывают, осетринки, хрустких грибочков, икорки паюсной.
– Ребятки, – говорит Иван, – я ж нищий. У меня, кроме эполет и орденов, за душой шиш. Правда, могу Владимиром расплатиться, в нем золота на грамм.
– Иван Ильич, да господи, это ж все реквизированное! Мы тут, как в коммунии: что хочешь – твое, только б способности были!
Иван намазал икры на ломоть хлеба, жирно намазал, и тому, что про коммунизм, в рот начал пихать:
– Давай, милый, за Москву первопрестольную, чтоб они там повымирали все, тогда без крови войдем. Давай, давай, закусывай! Молодец, ишь, как негр, стал черный! А мужицкое – мужицким и запивай!
Притихли вокруг, а Иван в бокал на пол-литра водку влил и говоруну в рот – силой – не силой – не поймешь, только всем как-то прохладно стало.
Подсел к Ивану Ильичу тот офицер, что Яноша волок на веревке к генералу, и сказал:
– Иван Ильич, полковник Дайниченко просит вас пожаловать на допросик… Там – умора! – с комиссаром упражняются…
– Я, между прочим, к жандармскому ведомству приписан никогда не был, – ответил Иван Ильич. – Я всегда был приписан к небу, подальше от подвалов…
– Да нет, там еще хотели бы вам очную ставочку дать с этим самым Тибором Самуэли.
– С кем-кем?!
– Да с венгром этим…
Задумался Савостьянов, спросил еще раз:
– Как, вы сказали, его величают?
– То ли Самуэли Тибор, то ли наоборот. Вы когда пожалуете на очную ставочку-с?
– Не пожалую вовсе, – ответил Иван Ильич.
– Так это не просьба, Иван Ильич, – сказал контрразведчик, – это приказание генерала будет, с вашего позволения…
Поднялся, откланялся и ушел.
Давешний поэт сказал:
– В последний свой час никого так не любишь, как палача, тебя истязавшего: он живой хоть, палач-то, а после все мертвое будет.
– Я тебя помню, – сказал Иван.
– Я тебя тоже, – ответил поэт.
– Ты продажная скотина, – сказал Иван.
– Ты тоже, – ответил поэт.
– Ты в дерьме подохнешь, – сказал Иван.
– Ты тоже, – ответил поэт.
– Ты молчи, – сказал Иван.
– Ты тоже, – ответил поэт.
– Иван Ильич, не надо, – попросила Лиза в тишине, – не надо, любимый.
– Ты отчего со мной так говоришь? – спросил Иван поэта.
– Ты знаешь, – ответил тот.
– Дурак – дурак, а дурак, – сказал Иван.
– Ты тоже, только ты – талантлив, – ответил поэт и плюнул Ивану под ноги.