Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 61)
– Спасибо за революционную бдительность! – выкрикнул Янош и снял с головы кепочку, и шагнул к жертвам белого произвола – вечная слава героям, павшим за революцию…
Поползли шапки с голов, отзвучал ружейный салют…
Лежит на драном кожаном диванчике в кабинете у предчека Тулы Янош – раздетый лежит, худой до невероятия, а Ястребов аккуратненько так его массирует, а после на отработанное место груди ставит горчичник, а в кресле, попивая чай, сидит Иван и, недоумевая, спрашивает:
– А ты давно к ним переметнулся?
– Давно. В 1912-м.
– Ахинею-то не неси, мон пти. В 1912-м ты корнета получил и сделал на глазах убиенного государя императора бочку.
– Верно. Только в 1911-м я с каторги сбежал и у тебя под чужими документами учился.
– Кто делал документы? – морщась от горчичной боли, спросил Янош. – Мне делали товарищи в Тюмени.
– Нет, я уходил через Вятку.
– Андрей Бубнов?
– Да. Киров, Крестинский, Бубнов… Не очень больно, не жжет?
Янош дотронулся до горчичника, лежавшего на груди, и простонал:
– Рвет сердце. Стыдно признаться: боль не переношу.
Иван, свернув самокрутку, по-прежнему недоумевая, спросил:
– Петя, а почему ж ты тогда государя не пиф-паф? Рядом же стоял.
– Видишь ли, мы против террора.
– То есть как? А Столыпина Ивана Кузьмича угрохали? А Плеве – культурнейшего человека?!
Янош засмеялся сквозь слезы:
– Это, Иван, эсеры!
– Мы их в тюрьму сейчас сажаем, – добавил Ястребов, – им бы кого ни стрелять – лишь бы стрелять.
– Погодите, погодите, но эсеры тоже социалисты?
– К социализму, – сказал Янош, – как к самому передовому учению века, будут примазываться самые злые авантюристы. Наша задача – не дать им скомпрометировать социализм. Ой, не могу, снимите эту пытку! – взмолился Янош. – Кожа отделяется от мяса.
– А как вы, большевики, нас, интеллигентов, мучаете? – злорадно спросил Савостьянов и засмеялся, но под взглядом Ястребова осекся, замолк.
– Иван Ильич, – сказал Ястребов, – у нас на тебя главная надежда.
– Это как понять?
– А вот так… Те люди, которые должны были встретить вас в белом тылу, вчера арестованы. Если ты Перцеля Яноша не провезешь – никто не провезет.
– Ты что, меня в ЧК записываешь?!
– Да нет… Не достоин ты еще в ЧК, хотя пилота лучше тебя нет…
Отхохотавшись, Иван Ильич сказал:
– Нет, Петя, хочешь казни, хочешь вешай – только, если вы против террора, меня против самого же себя террор применять не проси. Я ж не прошу тебя помогать моим друзьям? Везти – везу, а все остальное – от Бога. На меня надежды нет.
Янош сорвал с себя горчичники, облегченно застонал и сказал:
– Все. Больше ни минуты. Не мучайте его, товарищ Ястребов, в Москве с ним об этом не уговаривались – я тому свидетель. Впрочем, простите, может быть, я залезаю не в свою компетенцию…
– Иван Ильич, – сказал Ястребов, – я взываю к твоему сердцу.
– А я к твоему, – сказал Савостьянов.
Янош тихо поднялся и пошел к двери, кутаясь в одеяло. Они б так и не услыхали, что он уходит, – только одеяло было длинное, а Янош маленький. Запутался он ногами в одеяле. Упал. И так он посмотрел на Ястребова и Савостьянова, и так он на полу шарил, чтобы отыскать свои очки, что не выдержал Ястребов и, отвернувшись к окну, засопел, а Савостьянов грохнул кулаком по столу и сказал:
– Вот, твою мать!
Генерал Дрыжанский даже не предложил полковнику сесть.
– Анатолий Иванович, вы меня, право слово, удивляете.
– Господин генерал, но, по агентурным данным, они ж из Троицкого уехали в Тулу и оттуда не вылетали.
– Ну так что – архангел с неба спустился, да?! Вот, – генерал ткнул пальцем в донесение, – черным по белому: самолет с комиссаром ушел. Вчера ночью сел, заправился, а сейчас ищи ветра в поле!
– Но, Иван Ильич…
– Что Иван Ильич?! Он под комиссаровым дулом летит. Иван Ильич! А вы, понимаете, по ночным кабакам расхаживаете вместо того, чтобы ждать их на месте… Ну что я теперь доложу главнокомандующему? Уже и союзнички звонят…
– Мой генерал…
– Да прекратите вы меня называть «мой» генерал! Я не «ваш» генерал, а просто генерал! Французские штучки, понимаете… Совсем забыли про дисциплину, про элементарные начала воинского такта… Свяжитесь со Шкуро, узнайте через нашу агентуру у зеленых – старайтесь их перехватить там, что ли…
В кабинет втолкнули маленькую девочку – еще ребенка – ту, что вместе с «Сашкой-купчишкой» на подводе бензин везла в лес для самолета, в котором летел Самуэли. Избита, платьишко разорвано, стоит – плачет, трясется, ручонки на груди сжимает.
– Сядь, – сказал генерал, – сядь. Ну, ты что, как заяц в половодье? Побили тебя? Ну и правильно побили.
– Ты пойми, – доверительно улыбаясь и склоняя голову к девичьему уху, заговорил полковник, – мы ж у тебя не спрашиваем про то, что будет, – про то, что было, расскажи. Это ж вреда никому не принесет. Вот ты русская, а про чернявого молчишь. Сидел во второй кабине чернявый? Да? Смотри, Галя, господин генерал сейчас рассердятся и велят твою мамашу обидеть нашим казакам. А знаешь, как казаки обижают? Взводом обижают – до смерти…
– Мамочка, мамочка, мамочка, – затряслась девочка, – мамочка моя…
Полковник быстро взглянул на генерала, тот сидел, отвернувшись к окну, курил.
– Ну, видишь, господин генерал говорят, что не тронут твою маму, давай по-хорошему говори, по-нашему, по-русски. Чернявого покрываешь, а маму хотела на поругание отдать… Ну? Их сколько было-то? Трое или двое? Пилот высокий такой, видный, да? Да? Ну? Не бойся, говори, Галочка, ну.
Молчит девочка, затаилась, трясется, ни слова не отвечает.
– Ну, воля твоя, – сказал полковник. – Сама виновата. Век себе потом не простишь. Чернявых много, а мама – одна. Я вот свою покойницу каждую ночь вижу и думаю – ах, подлец, подлец, прости господи, как же мамочку не уберег…
– Хватит вам, право слово, – детей-то бы не вмешивали. Взрослых надо умных держать! – крикнул генерал последнюю фразу фальцетом. – Ее мать утром в камере на ее руках умерла!
В кабинете у Ястребова ранним солнечным утром Янош сидел рядом с ним за столом и читал шифровку из Москвы.
Самолет наркома Тибора Самуэли прошел районы, занятые деникинцами, и, удачно заправившись через наших товарищей в местах, находящихся под влиянием анархистов, взял курс на границу, к Львову.
Ястребов широко улыбнулся и сказал:
– Ну все. Теперь, считай, проскочили. Вам можно обратно, товарищ Янош, операция прикрытия себя в основном исчерпала. Они ждут вас, а Тибор Самуэли уже далеко-далеко.
– Вне сферы их досягаемости?
– Нет, конечно, в сфере досягаемости. Но теперь уже десять шансов из ста.
– Даже если бы был один, половина, тысячная доля шанса – я бы полетел дальше.
– Проще подписать себе смертный приговор. Все наши, принявшие товарища Самуэли в белом тылу, – арестованы. Савостьянов – вы же слышали. По-моему, лететь вам дальше нецелесообразно.
– Это приказ партии?
– Это мое мнение. Вы же идете на верную гибель…
Летит в небе маленький самолетик, снижается к земле, ведут его бинокли наблюдения из чащи, офицер опускает бинокль и шепчет:
– Господи, Иван Ильич!