Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 169)
– Ау!
– Подите-ка сюда!
– Иду, Сашенька.
– Галина Сергеевна, вы не ругайтесь только, здесь у Пашеньки вещи какие-то под кроватью.
Вдвоем они подвинули кровать и вытащили два чемодана. Открыли и увидели эскизы. Худенький и слабый Паша все это время рисовал, тайком, чтобы не обидеть отца.
…Северцев сидел в комнате, не зажигая света. Москва была вся в дымке; в домах лукаво перемигивались огни. Северцев думал. «Неужели я был неправ? Нет, пожалуй, все же прав. Нельзя рисовать с детства. В живописи вундеркиндов нет… А Пашка, Пашка! Молодчина какая! А! Все это время рисовал. Хороший мой мальчик…»
Северцев два года назад запретил Павлу рисовать: «Ты хочешь быть обезьяной, что ли? Ну как ты можешь рисовать, ничего не повидав в жизни?»
Конечно, Северцев думал правильно. Как можно заниматься живописью, автоматически повторяя манеру и тему старшего? Сам Северцев пришел к мастерству, к мышлению в живописи, после долгих, порой мучительных исканий. «Пусть пойдет поучится в университет, ничего, ничего. Если в нем живет художник – он им всегда станет», – говорил Северцев Галине Сергеевне.
И вот сейчас он понял, что Павел будет художником. И наверное, большим и интересным.
Северцев подошел к окну. Стемнело. Зажглись фонари. «Ишь, как целуются, черти, – усмехнулся Северцев, глядя на влюбленных у деревца. – И деревцо молоденькое, и они… Гармония… Что-то Пашенька все один. Хотя, может, скрывает».
Тетя Саша приоткрыла дверь в комнату и тихо сказала:
– Пал Палыч, пришел.
– Зови его ко мне.
Вошел Павел. За последнее время он осунулся, на шее взбухли железы, только в глазах искорки веселые. Раньше Северцев не понимал, в чем дело: учится плохо, худой, а – радуется. Сегодня понял. И вспомнив один из рисунков – цветы, лежащие на полу – подумал, что надо будет увезти сына сейчас на дачу.
– Где был, сынка?
– Да в университете, лекции переписывал.
– Скучно, наверное?
Павел недоверчиво посмотрел на отца и нерешительно ответил:
– Нет, почему же…
Северцев засмеялся, подошел к сыну и обнял его за плечи:
– Брось ты свои лекции к черту!
Павел недоумевающе посмотрел на отца:
– Как?
– Брось, говорю, брось!
– А что же мне делать, папочка?
– Рисуй!
– Нет… ты правда?..
– Святая!
Павел подпрыгнул на месте от восторга, кинулся к отцу, схватил его за шею и начал целовать большое, доброе лицо.
Все лето Павел жил на даче и с упоением работал. В его картинах было очень много цвета – порой слишком яркого. Северцев осторожно подсказывал ему, поправлял. Как-то в августе, когда моросил дождик, Павел не работал – он признавал только солнце и только красочность. С утра он пошел наверх, открыл окно и начал читать книгу о Северном море. Увлекся. А назавтра он писал картину – буря на Северном море.
Когда Северцев вернулся из Москвы и увидел ее, он рассердился:
– Неужели нет других тем? Почему Север, когда ты там не был? Ты имеешь право писать только то, что тобой увидено и понято. Понято! А как ты можешь писать Север? Я против примысливаний. Авенариус и тот толком ничего примыслить не мог. Нет, нет, никуда не годится!
Сначала Павел обиделся, но дня через два он понял, что отец прав.
И снова он рисовал солнечные цветы, деревья, поле, а вечером зачитывался Уитменом.
Осенью он блестяще сдал экзамены в Суриковский институт и был принят сразу на третий курс. А через год о его картинах заговорили. В 1939 году в числе лучших студентов он был послан в Италию.
– Э, батенька… талант – это чересполосица в поколениях… Сын таланта – как правило, бездарь. Внук таланта – гений…
– А все же позвольте мне с вами не согласиться. Нет, нет, я подтверждаю свой бунт примерами: ведь масса – хотя бы музыкантов – сын и отец – талантливы в равной мере.
– Сергей Сергеевич, дорогой! Это другое дело… Блестящее исполнительство – это просто одна из форм трактовки. Трактовки, а не творчества.
В печке жар ломает дрова. Все ушли гулять. В доме – Засс и Полонский да тетя Саша, готовящая ужин. У маленького столика с гнутыми, как в замысловатом танце, ножками сидели двое. Маленький, с гривой пегих волос, в старомодной визитке, Марк Самойлович Засс – «критик по необходимости, дилетант по призванию». Полонский – толстый старик с розовым лицом двадцатилетнего юноши – один из старейших профессоров МГУ. Сейчас они обсуждали Пашу – сына хозяина дома, художника Северцева. Засс ругал его, Полонский пытался высказать свою точку зрения, но Засс замахивался на него руками – нет, нет, дайте мне договорить!
Можно было подумать, что говорить ему не дают, хотя он был самым отъявленным трепачом в доме у Северцева. Здесь собиралось много интересных людей – совершенно различных по своим наклонностям, привязанностям и характерам. Старики ругали Маяковского, благоговейно говорили о Шекспире, вздыхали о далеком Коненкове. Молодежь до одури зачитывалась Маяковским – не даром во ВХУТЕМАСе воспитывались, – подтрунивали над Шекспиром и искали смысл жизни в замысловатостях кубизма. Всех этих столь разных людей сближало главное, что может сближать людей искусства, – творчество. И пожалуй, лишь один Засс был человеком говорящим, а не творящим. Он и сам подтрунивал над собой:
– Я – Сулержицкий при Северцеве.
Эрудит, увлекающийся абсолютно всем, он не мог отдать предпочтения чему-либо одному – и поэтому не мог делать ничего. В его статьях, как и в разговоре, мысль порхала, не останавливаясь на определенном («На Западе ругают наши проселки, не понимая их прелестей. Да и машины у нас вровень дорогам. ГАЗ – не “роллс-ройс”, а “ройсь-копайсь”!). Начав читать остроумную по форме статью, нельзя было не дочитать ее до конца. В разговоре – а беседовать с ним было очень интересно – было намного легче тем, кто хорошо знал Засса: иногда он поднимал брови, как бы удивляясь, и пенсне, только этого и дожидавшееся, падало ему в руку. Он начинал протирать стекла замшевой тряпочкой. На это время он замолкал, вернее, не говорил, а мычал: э… э… э… – давая понять, что сейчас он закончит начатую мысль. Вот тут его и надо было перебивать и говорить самому. Потом его брови поднимались еще выше, глаза делались совсем беззащитными, он подкидывал пенсне, бодал головой воздух и глаза становились блестящими и воинственными. Когда Павел был совсем маленьким, он сказал Зассу: «Дядя Марк, ты похож на ученого тюленя». Засс рассердился.
Полонский, несмотря на предостерегающее мычание Засса, перебил его:
– Да нет, вы не правы, Марк. Он прекрасно может заниматься и быть хорошим химиком. Беда, что не химия у него в голове. Отвечает он мне на экзамене, а сам черт знает о чем думает, по глазам вижу.
– Почему черт знает, я знаю – о девах…
– Вы думаете, в этом дело?
– А в чем же, по-вашему?
Полонский развел руками, улыбаясь. Он явно был сломлен жесткой логикой Засса.
– Может быть, молод?
– Кто молод? Он молод? Его отец в восемнадцать лет впервые выставлялся и получил первую премию! В восемнадцать лет! Я помню…
Хлопнула входная дверь. За шумом голосов застучали каблуки на кухне – счищали снег вернувшиеся с прогулки.
Засс поднялся:
– Не надо при Пал Палыче – это его больное место.
Вошел Северцев, и в комнате сразу стало меньше места. Даже Полонский по сравнению с ним казался маленьким и тщедушным. Северцев хитро улыбался и грел свои большие и красные с мороза руки в седой бороде.
– Чего здесь сидеть, надо было в лес идти! Наверно, он заморил тебя, Сереженька, беседами?
– Что ты, мы прекрасно провели время.
– Да-да, знаю я…
Сергей Сергеевич смутился, Засс нахохлился, а Северцев рассмеялся.
– Ну, Марк, будет, дорогой. Ведь ты заговоришь кого угодно… Будь моя воля, я рекомендовал бы тебя в Лигу Наций…
Расстегивая куртку, в комнату вошел Павел. Увидев Полонского, он нахмурился.
– Добрый вечер, Сергей Сергеевич, добрый вечер, дядя Марк.
Подошел к горячим изразцам печки и приложил к ним руки.
– Сереженька, – продолжал Северцев, – между прочим, мы скоро свадьбы 30-летие с Галей будем отмечать, не золото и не серебро. Выдумай сплав какой-нибудь.
– И даже кольца закажу…
Оба вздохнули.