Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 168)
Алексей сел к окну, оперся локтями о гранитный столик и закрыл глаза. Почему-то вспомнился запах московской квартиры. Не обстановка комнаты, не обитая газовая плита на кухне, не сломанный холодильник Сергеевых, что стоял под телефоном в коридоре, а именно запах. Чуть-чуть затхлый, непередаваемый запах большой коммунальной квартиры. В этом запахе – кухня, рухлядь бабушки, запихнутая на верхнюю полку где-нибудь около ванной, детские пеленки и масляная краска.
Алексей смешно сморщил лицо. Невесело усмехнулся. За окном – набережная. Множество людей. Непонятно откуда взявшиеся в этом маленьком городке. они шли и шли к елке, к живой, наряженной елке у Пироговской.
Это необычайно любопытное и очень трогательное зрелище – Новый год в морском городке, где снег можно видеть лишь на вершинах гор, прижавших улицы к морю.
Люди раздеты, в легких пиджаках. Непонятно и смешно! А в Москве будет поземка, снег нафталином искрится на усталых и пустынных после праздника улицах.
– Покушаем?
Алексей вздрогнул. Нет, он не в Москве. Он у моря. В кафе «Весна». И девушка-официантка, чем-то похожая на змею, смеется и спрашивает, что он будет кушать. Не все ли равно? Можно даже и выпить. Можно. Потому что очень грустно и одиноко.
Представив себе лицо Дернацкого, Алексей скрипнул зубами. «Ух, собака, “литературный гений”. Тоже мне, Белинский».
И вдруг вся злоба Алексея перешла в радостный, заливистый смех. «Да вот оно в чем дело! Это ж мои слова он говорил. Честное слово, мои! Я старику тоже выкладывал. Я про эпоху, а он про одуванчик! Я про волну – а тот про эпоху! Значит, все прекрасно, Леха! Все прекрасно!»
– Так вот что, девушка. Во-первых, с Новым годом, а во-вторых, дайте мне чего-нибудь закусить к ста пятидесяти и бутылке пива. Ладно?
Решив, что Алексей – один из многих случайных ухаживателей, девушка подернула плечами и, нахмурившись, заметила:
– Пожалуйста, без этого.
– Без чего?
– Вам лучше знать, без чего.
Алексей не удержался и радостно, в голос, захохотал. Официантка сердито отвернулась и пошла к буфету.
На людей, впервые с ним встречавшихся, Анатолий Сергеевич Полмачев производил странное впечатление. Длинный, в очках, скрывавших беспомощные маленькие глаза, с детским пушком на голове, он никак не обладал необходимой представительностью заместителя ответственного редактора.
В этот южный город Полмачев попал недавно и считал свое пребывание здесь ссылкой. До того времени он работал в Москве членом редакционной коллегии крупной комсомольской газеты. Месяцев восемь назад у него открылся процесс в легких, и врачи категорически потребовали уйти с напряженной газетной работы. Уйти из газеты? Полмачев считал это цинизмом.
Еще мальчишкой, работая на «Электростали» подручным мастера, он мечтал о судьбе писателя. Жизнь сделала его комсомольским работником. Потом он был направлен на работу в печать. После четырех лет работы в газете Полмачев не представлял себе, как можно жить без летучек, выездов в области, шума, торопливости и специфических газетных шуток. Каждый раз, беря в руки гранки будущего номера, он испытывал что-то вроде чувства благоговения.
Но процесс в легких угрожающе разрастался, и Полмачев был вынужден оставить Москву. По его просьбе, он был направлен на работу в газету в курортный городок, славящийся своим целебным воздухом.
В редакции народ сразу отметил два главных качества нового зама – он мягко улыбался и непрерывно кашлял, так ласково смотрел на людей из-под своих «лупоглазых», как их называла секретарша Галочка, очков, что те, кому хоть раз приходилось говорить с ним, надолго сохраняли симпатию к этому веселому, чуть нескладному человеку…
…А из Алексея стихи и новеллы просто лезли… Всерьез опасаясь графоманства, он заставлял себя вечерами выходить гулять. Постепенно ему полюбилось бродить по набережной, особенно в непогожие, дождливые вечера, когда люди прятались в домах, клубах или маленьких кафе. В такие вечера море чувствовало себя хозяином. Злые волны, с размаху ударяясь о гранит набережной, дробились на тысячи брызг и с грохотом обрушивались на беззащитные плиты тротуара.
Алексей садился на скамеечку и поднимал воротник пальто.
– К вам можно?
Алексей обернулся. Высокий мужчина в модном, заграничного покроя пальто вопрошающе смотрел на него.
– Конечно, что вы!
– Некоторые любят и одиночество.
– Меланхолики или гении, – пошутил Алексей.
Хмыкнув, Полмачев присел рядом. Минут десять они сидели молча. Днем гребешки волн казались то искристо-зелеными, то прозрачными, как утренние льдинки, а сейчас, в быстро наступавшей темноте, вода была черной, зловещей, и волны уже не были такими радостно-веселыми, как утром.
– Здорово, а? – спросил Полмачев.
– Да…
– Силища-то какая…
Алексей посмотрел на смешного человека и доверчиво улыбнулся:
– Я здесь стихи выдумываю.
– Да ну?! – весело удивился Полмачев. – А что за стихи?
– Обыкновенные…
– Если обыкновенные, то плохо, – засмеялся Полмачев.
– Нет, не совсем, конечно, обыкновенные, – быстро поправился Алексей.
– Прочтите.
То ли слишком прекрасно было грозно рвущее море, то ли Алексей все еще обижался на Дернацкого, но он снял шапку и, ни капельки не смущаясь, начал читать все свои стихи подряд.
Когда он замолчал, Полмачев снял очки и начал тщательно протирать их маленьким, с розовой каемочкой, платочком.
– А знаете, это неплохо.
Алексей смутился и опустил глаза.
– Другие-то не так считают…
– Почему? Кто же это?
– Да вы не знаете. Тут в газете один…
– В газете?
– Ну да.
– Кто же?
– Дернацкий. Такой…
Полмачев кивнул.
– Послушайте, а вы мне эти стихи не дадите? Серьезно?
– Это почему? – удивился Алексей и инстинктивно взялся за грудь. – И… и зачем они вам?
– A вот секрет! – засмеялся Полмачев. – Давайте, давайте!..
Потом он встал и протянул Алексею маленькую, очень теплую руку:
– Я здесь каждый вечер брожу. Будет время – приходите. Тогда и стихи верну.
Уже из темноты он услыхал голос Полмачева, относимый сильными порывами ветра:
– А вы кто?
– Я? Рыбак.
– Давно?
– Порядком, – ответил Алексей и, желая избежать дальнейших вопросов, пошел к парку. Улыбаясь в темноте, он вспоминал своего собеседника. Алексею понравился этот человек…
…Вернувшись домой, Полмачев разделся, открыл форточку и сел к шаткому, в прошлом ломберному столику. Чернильницей ему служила пепельница, и это всегда раздражало Полмачева. Он все время собирался купить настоящую, да никак не находил времени сходить на базар.
<Павел Северцев>
В доме шла уборка. Окна были раскрыты настежь, и в комнатах, особенно когда открывалась входная дверь, озорничал душистый весенний ветерок. И такая радость была в воздухе, что люди, шедшие по улицам, улыбались, забыв оставленные в квартирах горести. Деловитые ручьи не слушались дворников и прокладывали себе пути, несмотря на метелки, лопаты и прочие, далеко не романтические атрибуты городского коммунального хозяйства. Окна открывались как-то сразу, и казалось, что дома тоже здороваются с весной.
Влюбленные, позабыв о вечере, с утра ходили по городу, целоваться они почему-то шли на Сивцев Вражек.
В комнате у Павла ветер ворошил бумаги, исписанные наполовину формулами, а наполовину изрисованные деревьями и рожицами. Тетя Саша, шлепая старыми галошами Северцева, мыла пол. Она пыталась протереть тряпкой у него под кроватью – он всегда туда стряхивал пепел, – но мешали чемоданы. «Откуда здесь чемоданы, – удивлялась она, – и тяжелые какие. Уж не бежать ли задумал Пашенька. Вот ведь в кино показывают, как пионеры бегут на границу шпионов ловить». Тетя Саша никак не хотела признавать Павла двадцатилетним студентом университета.
– Галина Сергеевна!