Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 166)
– Нет, – застенчиво ответил Алексей, – на факультете журналистики учиться буду.
– Где-где?
– Ну, на писателя, что ли…
– A-а… – неопределенно протянул Максимов. – Годков-то тебе сколько, писатель?
– Восемнадцать скоро будет.
– Ишь ты!
Помолчав немного, Максимов ухмыльнулся и весело спросил:
– На Горького, значит, учиться будешь?
– Попытаюсь, – скромно ответил Алексей.
Максимов крякнул и замолчал. Огонек папиросы вспыхивал теперь все чаще.
Наконец, Максимов затушил цигарку, выкинул ее в окно и, устроившись поудобнее на койке, неестественно сонным голосом проговорил:
– Давай-ка спать, лаурьят…
Властное желание творить теперь всецело владело Алексеем. Ночью ему снились стихи – звучные и удивительно хорошие. Порой стихи снились ему в цвете: когда он слышал тихие слова, проникнутые сентябрьской грустью Подмосковья, ему виделось то высокое синее небо, то красная шапка рябины, тронутой первым лихим морозцем. А когда Алексею снилась девушка – необычайно красивая, умная, ласковая и певучая, – то после обязательно появлялась радуга – вестник радости.
После таких снов Алексей резко просыпался, как будто кто толкнул его, и кидался к подоконнику – там у него была оборудована «литмастерская». Слова ложились уверенно и точно, как бы в заранее приготовленные лунки, мысль не путалась и не ускользала. Кончив писать, Алексей читал вслух, и написанное порой так нравилось ему, что он, радуясь и ерзая от нетерпения на шатком стуле, писал до утра.
В станы он приходил одним из первых, счастливый и весь напряженный от пережитого и написанного. Радость творчества так захватывала Алексея, что он даже не так сильно, как раньше, реагировал на злые шуточки Орлика, работавшего теперь простым рыбаком. Бригадиром вместо него был Алик Салин – человек еще молодой, но в Крыму известный. Одессит-беспризорник, наизусть шпаривший Бабеля и Багрицкого, человек, прошедший партизанскую школу, он быстро завоевал симпатии бригады, а когда было Орлик попытался подшучивать и колоться, Алик загнул минут на пять такого, что все покатились со смеха, а посрамленный Орлик ушел на нос сейнера и до конца дня в рубке не появлялся…
Бригадиром Салин стал и случайно, и закономерно – одновременно.
Лутовинов прекрасно понимал, что вместо Орлика, который, естественно, после всего случившегося бригадиром оставаться не мог, должен стать человек, в этих краях известный, сильный, с хитрецой и юмором. Подобрать такого человека – задача не из легких. И как Лутовинов ни перебирал в памяти всех своих знакомцев – или те работали в других колхозах, или не были хорошими рыбаками, или, хотя и слыли людьми принципиальными, вроде всем подходящими, но суховатыми, без соли… Как дальновидный руководитель, Лутовинов преследовал и еще одну цель – «рентабельную», как он в шутку называл ее. Нужно было сбить с Орлика гонор, который после собрания не поубавился, и этим самым сначала сделать его просто хорошим рыбаком, каким он и был до бригадирства, а потом, со временем, можно снова выдвинуть на руководящую работу, так как все задатки руководителя у него имелись. Беда заключалась в том, что слишком много таких «руководящих» задатков было у Орлика.
Долго мучился Лутовинов, но наконец нашел нужного человека. И нашел совершенно случайно. Как-то утром, развернув непонятно как в правление попавшую керченскую газету, Лутовинову бросилась в глаза заметка: «Почему плохо обстоит дело с ремонтом судов?». Вина за плохо обстоящие дела возлагалась на и.о. начальника ремонтных мастерских А.В. Салина.
Лутовинов даже рассмеялся от радости, в тот же день взял себе командировку на три дня, одолжил у Птицы пятьсот рублей и срочно выехал в Керчь. Дело в том, что Алик Салин был старинным знакомцем Лутовинова еще по партизанским временам. После получения сразу четырех орденов и трех медалей Салина вызвали в горком и стали назначать на всяческие начальственные должности, не имевшие никакого отношения к его основной и любимой профессии. И вот назначают бывшего рыбака, героя-партизана начальником горкомхоза. Единственное, что в этой должности понравилось Алику, так это трофейный «мерседес», полученный им в индивидуальное пользование. После года муторной и тягучей работы Салину поставили на вид и перевели сначала зам. нач. гортопа, а оттуда в отдел промышленности, но уже с выговором…
Вот этого человека и привез Лутовинов с собою. Вдыхая всей грудью необыкновенно чистый после недавнего дождя воздух, Салин весело щурил глаза:
– Да пойдем в станы, старик! Там лежат куски моего сердца.
Лутовинов только хмыкал и шутил: чудо, от тебя не водкой несет? Зайдем ко мне – чайку дам пожевать, а то неудобно с подчиненными…
Появившись на следующий день в станах, Алик встретил старых знакомых, мигом перезнакомился с остальными и через два дня он, казалось, всю жизнь только что и делал, как бригадирствовал в первой «орлинской».
Питая необычайное уважение к людям пишущим, а особенно печатающимся, Салин с любовью и нежностью смотрел на Алексея, узнав о нем от Лутовинова, который охарактеризовал будущее Алексея весьма коротко: «Пропрет малый. С черепом».
Когда акустик захворал, Салин взял к себе в рубку Алексея и, сверкая на него глазами, заводил беседы о том да о сем, постепенно переходя к поэзии.
Когда Салин был в особенно хорошем настроении, он читал Алексею стихи. Самым любимым его был «Арбуз» Багрицкого. Иногда он просил Алексея: почитай, братишка? Свое чего-нибудь. И Алексей читал ему. Салин покачивал головой и улыбался.
Еще шире он улыбался, когда видел, как Алексей, замерев с карандашом в руке и позабыв про эхолот, что-то напряженно обдумывал.
– Писать, что ль, тянет?
Алексей кивнул головой.
– Раньше, Александр Васильевич, я, когда в море шел, только о нем и думал. А сейчас – тянет писать. Хоть бы моря и не было.
– Ну, это ты зря, – не соглашался Салин, – как это так не было? Не надо так.
Нагнувшись к переговорной трубке, Салин громко рявкнул:
– А ну, к бережку давай! Там рыбка есть!
Сдавленный голос сверху отвечал:
– Опасно, Алик, камушки.
– Так на то ты и капитан, – сердито отвечал Алик и обернулся к Алексею. Подумав о чем-то с минуту, он озорно улыбнулся и, почему-то перейдя на шепот, доверительно сказал: – Я, понимаешь, сам стихами грешил. Да не вышло ни черта. Бросил… А тебя, говоришь, тянет? Это хорошо. Молодец, Леха… Если тянет, – продолжал Салин, – бросай рыбалку – иди в писатели. Чего там!
Алексей рассмеялся:
– Там не берут, Александр Васильевич.
Салин удивился, и от этого брови его высоко поднялись, коснувшись рыжих кудрей, выбивавшихся из-под кублики.
– To есть как не берут? Печатают и не берут?
И снова Алексей, как взрослый и искушенный литератор, ухмыльнулся:
– Внештатником предлагают.
Салин протянул Алексею папиросы:
– А… это что такое – внештатником?
– Зарплаты давать не будут. Что напишу, за то и заплатят.
– Ах так… ясно… Куда, куда прете?! – вдруг закричал Алик в переговорную. – На камни прешь, Уленшпигель чертов.
Когда сейнер отошел от опасного места, Салин снял шапку, взлохматил свои кудри и, открыв дверцу, длинно сплюнул за борт:
– Никак не могу… «Беломор» курить. Говно они, что ль, вместо табака ложат?.. Да… Так внештатным, говоришь?
Салин задумался, а потом, как-то озорно, по-своему улыбнулся и спросил:
– А вот ты небось в порту видел судно «Юрий Шокальский»?
– Видел. А что?
Салин снова ухмыльнулся:
– Шокальский этот большим ученым был. Географом.
Дернацкий считал, что завлитотделом газеты – величина немалого значения. Наверное, поэтому он приходил в редакцию к двум часам, тогда как остальные собирались к одиннадцати.
Еще издали, только завидев маленькое двухэтажное здание, обсаженное стройными кипарисами, Дернацкий пожимал плечами и, вздохнув, думал: «Ну вот, начинается свистопляска…»
Свистопляской казалась ему неторопливая читка рукописей. Бумаги, сложенные в нижнем ящике стола, раздражали Дернацкого даже одним видом – разноцветные, написанные корявыми, неразборчивыми почерками – ну что в них могло быть интересного? Описание героического труда уборщицы Маши с первого комбината? Подвиг какого-нибудь Сережи, что спас овцу во время грозы? Чертовщина какая-то! А здесь-то, здесь какое раздолье для чего-то большого и значительного!
Мельком кивнув уборщице, Дернацкий отпер дверь и вошел в свой кабинет.
– Опять форточку на ночь открыли… Черт его знает, бардак какой-то, а не редакция.
Потом он долго снимал калоши, стряхивал водяную пыль с дождевика и аккуратно развешивал его на красненькой деревянной вешалке, заботливо хранимой в столе.
– Валентин Иванович! – звонко закричала Галка, свесившись со второго этажа. – Вас Полмачев зовет!
Дернацкий обвел глазами комнату, припоминая, что нужно с собою взять, встал, одернул пиджак и пошел наверх.
…Вернулся он через час, еще более сердитый, чем утром. В углу, неловко примостившись на краешке стула, сидел паренек в телогрейке.
– Вам кого?
Паренек встал и затоптался на месте, пытаясь разорвать свою кепку.
– Кого вам, отвечайте же! – рявкнул Дернацкий, сердитый после разговора с Полмачевым.