Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 165)
Они еще долго говорили наверху. А потом ушли, потому что началась торговля. Я пролежал в котельной до ночи, ожидая, когда они все-таки придут за мной. Я слышал, как во двор пришли ребята и стали играть в салочки, как ругались две женщины – видимо, прямо из окна в окно, кто-то разбил бутылку, потом где-то завели музыку, в другом окне затянули песню – пьяными, истощенными и добрыми голосами.
Я ждал весь день. Но за мной не пришли. Когда стало темно, я сбросил клеенку и пошел по лестнице вверх, к двери, ведущей на улицу. Я ударил ее плечом и чуть было не вывалился на прохожих. Дверь не была заперта. Если бы утром хоть один из преследователей легонько потянул ее на себя – дверь бы отворилась.
Первая повесть
Над городом повисла жара. Серо-синие небо дышало зноем. Раскаленный асфальт перрона жег ступни через тонкую кожу тапочек, и поэтому Алексей переступал с ноги на ногу, как журавль. Мать, торопясь, продолжала поучать:
– И далеко не заплывай, а то дельфины защекочут. Фрукты если где купишь – помой обязательно.
– Ладно, ладно, мам. Ты не забудь на Шиллера-то подписаться.
– Помню. А еще…
Прозвонил третий звонок, и Алексей вспрыгнул на подножку. Он долго махал матери рукой, а она все шла и шла следом за поездом. Потом паровоз начал набирать скорость, стараясь поскорее увезти людей из раскаленного города в холодок рощ и перелесков.
В вагоне все быстро перезнакомились, и после неразберихи, которая всегда сопутствует первым часам в поезде дальнего следования, пассажиры разбились на группы. За стенкой пели, кто-то гремел костяшками домино и рокочущим басом доказывал:
– Я плюю на аллопатов! Они меня в течение года сумеречным психом делали. Кусаться начал!
Вдруг за перегородкой что-то упало, и Алексей, улыбнувшись, подумал, что это начал кусаться человек, измученный аллопатами. Рядом с Алексеем сидела молодая женщина, коротко, совсем под мальчика подстриженная, и пожилой мужчина, неизвестно когда и где успевший переодеться в полосатую, цитрусового цвета, пижаму. Перед тем как углубиться в чтение большущей пачки журналов, он ехидно заметил, обращаясь к настольной лампе:
– Впервые вижу женщину, которая возит с собой меньше десяти чемоданов.
– Я остальные восемь в багаж сдала, – засмеялась женщина и подтолкнула Алексея локтем.
Алексей смутился. Мужчина закашлялся и сдвинул очки на нос.
Отбивая чечетку, вздрагивая и громыхая на стыках, поезд несся к морю. Солнце пряталось за острые верхушки деревьев, и яркие лучи насквозь просвечивали вагон, делая особенно заметными высохшие следы вчерашнего дождя на стеклах.
Перед ужином, рассматривая огурец, купленный на станции, Алексей долго размышлял, стоит ли его мыть, но в конце концов решил, что бояться дизентерии – просто мнительность.
«Извольте, экспромт!» – и где-то проскользнула мысль: «Черт, а здорово выходит. Сразу… Наверно, профессиональное».
Когда в вагоне включили свет, стало немного одиноко и грустно – первый раз уехал из дома, как там старики? Алексей заснул под быстрый разговор колес… Ночью снились кошмары: поезда остановились и, смешно кивая друг другу трубами, разговаривали о нехорошем.
Проснулся Алексей рано, когда рассвет еще только занимался. За окном все казалось серым и зловещим… Знобило. Алексей укрылся тоненьким одеялом с головой и начал считать до ста, пытаясь снова уснуть. «Черт, хоть термометр покупай! – подумал Алексей, слезая со своей полки. – Неужели простудился?» Знобило все сильнее и сильнее…
Проснувшаяся соседка взглянула на Алексея и всплеснула руками:
– Боже мой, что с вами?
Алексей только поморщился и махнул рукой.
– Да что хоть болит?
Алексей показал рукой на живот.
– Подождите, сейчас я вам дам желудочное что-нибудь.
В это время резкая боль свела все внутри, и, побледнев, Алексей выбежал из купе. Когда он вернулся, еще более ослабевший, с трясущимися коленками, весь вагон уже знал о случившемся и каждый наперебой предлагал свое средство.
– Только гомеопатия! – рокотал бас и предлагал Алексею какие-то крошечные шарики: – Гарантирую выздоровление в час.
Алексей с трудом забрался на верхнюю полку, лег головой к окну и забылся. Очнулся он весь в липком поту. В голове шумело, он свесился вниз и тихо попросил:
– Пожалуйста, запишите адрес… На случай смерти…
Женщина засмеялась.
– Да будет вам! Тоже мне, герой…
Но Алексей живо представил свою смерть, вздохнул и… потерял сознание…
На станции Славинской к десятому вагону подбежали три человека в белых халатах, с носилками, через несколько минут они вылезли на перрон и понесли Алексея в вокзальный медпункт.
Высоко под потолком горела лампочка. Вокруг нее, смешно ударяясь крылышками о тонкое стекло, вились ночные бабочки. За окном теплый воздух играл с кустом сирени.
Алексей открыл глаза. Ночь. Где-то тикают часы. Вздыхает старик, что лежит у окна. «Значит, жив…»
Проснулся он днем, когда старенькая медсестра разносила градусники. В теле чувствовалась слабость и вместе с тем радость начавшегося выздоровления. Приподнявшись на локтях, Алексей огляделся. Кроме него в палате лежали еще два человека. Старик, сидевший на кровати у окна, подмигнул:
– Ну что, очухался, сынок?
– Вроде да.
– Ну и слава богу.
Старик вылез из-под одеяла, подтянув сползавшие кальсоны, пошел ко второму окну и распахнул его.
– Так-то лучше. А то душно.
– Отошел бы от окна – продует, – посоветовал старику второй сосед.
– А, нет! – бойко возразил старик. – Со степей дует, он мягкий ветер-то, с полынью, от него ревматизм лечится.
Старик заметил недоверчивую улыбку Алексея:
– Старику не веришь? Серьезно говорю.
Потом он вернулся к себе на кровать, вздохнул и лег поверх одеяла.
– Ну и тоска… И еще шесть дней маяться.
– Почему?
– Так дизентерия. – Старик постучал себя по животу. – Брюхо, оно, говорят, карантина требует…
Алексей насторожился:
– Какого карантина?
– Двенадцать дней, как один.
И сразу радость выздоровления омрачилась. Алексей почувствовал себя, как в детстве, – одиноким и заброшенным, и кругом незнакомые люди, чужой город, глушь. А как отец с матерью радовались, когда достали ему путевку!
Алексей повернулся на живот и спрятал голову под подушкой. Старик покачал головой и, снова поддернув кальсоны, подошел к алексеевой койке:
– Сынок, а сынок… Ты на грусти. С нами не пропадешь, мы народ веселый… Хочешь кисельку? Вкусный… Из дому мне принесли. А?
– Спасибо.
– На спасибо-то сыт не будешь. Ha-ко вот.
Алексей взглянул на худенького, согбенного старика и улыбнулся: «Добрый какой…»
К вечеру он подружился со своими соседями, и особенно с Сергеем Лукичом Максимовым. Молчаливый, чуть угрюмый Сулицын хоть и меньше понравился Алексею, но был человеком тоже, по-видимому, приятным. День пролетел быстро. Вечером, когда в палате выключили свет, Алексей разговорился с Максимовым. Старик говорил медленно, и в тот момент, когда он замолкал, в темноте ярко вспыхивала красная точка папиросы. Максимов осторожно пускал дым в щелочку окна и продолжал:
– Это-то хорошее дело, что с медалью… Почетное дело. В инженеры пойдешь небось?