Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 149)

…Боль в колене совсем прошла.

Старик вынул ногу из воды, вытер ее ладонями и пошел по тропинке к финиковой плантации. Там теперь не было надсмотрщика, там теперь никто не щелкал кнутом и не пел английских песен, и поэтому старик любил ходить туда. На старой плантации звенели детские голоса: ребята играли, лазая по пальмам наперегонки. Старик остановился в тени дерева, наблюдая за ними. Старик долго смотрел на ребят. Он увидел своего внука Дауда. Мальчик лазил быстрее всех остальных. Старик вышел из тени дерева и подошел к ребятам.

– Салам! – сказали ребята.

Старик ответил им кивком головы.

– Что же вы перестали лазить по пальмам? – спросил он. – Я хочу посмотреть.

И старик сел под деревом, а ребята снова начали свою игру. Старик долго наблюдал за ними, а потом сказал:

– Вы все не умеете лазить по пальмам. Вы все торопитесь и поэтому не можете понять, какая это радость – лазить по нашим пальмам.

Старик поднялся с земли и сказал:

– Вот смотрите, как это нужно делать!

Мальчишки переглянулись. Но никто не засмеялся. Только внук старика Дауд отвернулся, потому что ему стало стыдно за деда. Старикам нельзя лазить по пальмам: это очень смешно – смотреть на них, когда они лазят.

Старик обхватил пальцами теплый пахучий ствол дерева и полез вверх, переступая босыми ногами по толстым выступам на коре. Пальма была высокая, и поэтому кора на ней загрубела и стала как камень. Пальма пахла зноем. У нее был запах пустыни – сухой, пряный и резкий.

– Смотрите, – сказал старик, поднявшись метра на три, – смотрите, вы лазите, как обезьяны, вы торопитесь и ничего поэтому не чувствуете: ни запаха дерева, ни ветра, который становится прохладным, когда забираешься повыше, – вы не смотрите на землю, которая сверху всегда кажется красивее, чем есть на самом деле.

И старик полез дальше. Движения его были плавными, спокойными и поэтому сильными. Правая рука – вверх, следом за ней – еще выше – левая. Быстро подтягивается все туловище, а потом переступают ноги, тоже сначала правая, а потом левая. Не надо прижиматься к коре: это – свидетельство страха. Надо держать тело, как держит наездник, – чуть откинув назад, потому что пальма, как и конь, – друг человека: конь возит, пальма кормит.

Старик лез все выше, совсем не чувствуя усталости. Старик посмотрел вниз: мальчишки стояли молча, задрав головы, и никто не смеялся.

«Значит, я хорошо лезу, – подумал старик. – Дети всегда смеются над тем, что смешно. Они не умеют скрывать своих чувств…»

Он лез свободно, как бы совсем не прилагая усилий, откинувши корпус и подняв голову, чтобы все время видеть небо через стрельчатую крону пальмы. И старик, чувствуя, как он красиво и легко лезет, негромко запел. Он запел ту песню, которую мечтал петь тогда, давно, когда на плантациях стояли надсмотрщики с кнутами.

Забравшись на самую вершину, старик почувствовал, как сильно он устал.

С залива шли черные низкие тучи, и в них, как что-то неведомое и грозное, глухо ворочался гром. Казалось, он подгонял тучи, торопил их и сердился из-за их медлительности.

Когда старик спустился вниз, на руку упала первая капля.

«Вот и хорошо, – подумал он, – будет ливень, он снимет боль в ноге, он напоит землю, а то земля стала настоящей пылью. И воздух станет чистым».

– Ты хорошо лазишь по стволу пальмы, – сказал Дауд, внук Насра, – я даже не знал, что ты умеешь так лазить.

Старик ответил:

– Ты не знаешь многого из того, что знаю я. И – не узнаешь…

Молния резанула потемневшее небо, высветлив воду в канале и сделав листву пальм бело-голубой. Все окрест на мгновение замерло, а потом, заглушая высокий голос муэдзина, который возвещал в селении время намаза, хлынул ливень – шумный, веселый, по-весеннему щедрый…

Она будет балериной

Ночное варьете в Басре. Прокуренные стены, тусклые, засиженные мухами лампочки, духотища, толчея, смех, крик. Вокруг эстрады, выложенной прямо посреди зала разноцветными стеклянными плитками, тесно прижавшись друг к другу, сидят посетители. Кто побогаче – расположился за столиками; пьют виски с содовой, закусывая миндалем, обжаренным в соли. У входа стоит наряд полиции.

Ревет джаз. Танцовщица очень красива и очень молода. Запрокинув руки за голову, она вся в стремительном и неистовом народном арабском танце. Глаза полузакрыты, волосы распущены по плечам. Лицо настолько юное и свежее, что краска кажется ненужной, оскорбляющей красоту девушки.

В дальнем углу, там, где почти совсем нет света, сидят четыре американца. Это моряки с корабля, зашедшего с грузом в Шатт-эль-Араб. Лица у моряков медные от загара. Все они в рубашках с закатанными рукавами, без галстуков. Только у одного старого, долговязого моряка воротник стянут бабочкой. Ботинки тоже обуты на босу ногу. Непосредственность, граничащая с полным пренебрежением к окружающим, потому что все остальные посетители, арабы, одеты в пиджаки, крахмальные воротнички стиснуты галстуками, а ботинки начищены до антрацитового блеска.

Ритм музыки все убыстряется. Девушка на сцене кружится в неистовом вихре. В зале нарастает восторженный гул. Моряки лихорадочно напиваются, не спуская глаз с танцовщицы. У входа стоят равнодушные полицейские и меланхолично жуют чуингам.

Все сейчас захвачены танцем. Танцовщица – настоящая, очень талантливая балерина. Ее искусство, великое искусство пластики – то женственно-вкрадчивой, то вызывающе-дерзкой, – заставляло всех собравшихся в этом маленьком варьете чувствовать, если можно сказать так, религиозную, чистую красоту человеческого тела.

Мой спутник, господин Мохаммед, осторожно толкает меня в колено и показывает глазами на американцев. Те уже успели напиться, лица у них побагровели, а глаза стали водянистыми, белыми.

Я вижу, как они поднимаются и идут к эстраде. Впереди – самый молодой, двое по бокам. Старик, спрятав руки в карманы, заключает шествие. Расталкивая зрителей, они выходят на эстраду, и молодой парень хватает танцовщицу за руку. Джаз по-прежнему ревет, хотя музыканты настороженно переглядываются. Юноша, сидящий в первом ряду, кричит:

– Позор! Вон отсюда!

Долговязый американец в бабочке замахивается на юношу. Начинается драка. Танцовщица убегает за кулисы. В драку вступает полиция, и через минуту воцаряется порядок: американцы возвращаются в свой угол и продолжают пить. Долговязый старик безуспешно пытается застегнуть рубашку – все пуговицы оторваны. Молодой парень держит под глазом платок, намоченный содовой водой…

Поздно ночью, когда звезды стали особенно яркими и такими крупными, словно кто-то подтянул небосвод к воде Персидского залива, я снова увидел давешнюю танцовщицу. Она сидела в маленьком зале, отгороженном от остального помещения фанерной стенкой. Она была одета в скромное серое платье, наглухо застегнутое под подбородком. Девушка устало пила чай и ела бутерброд с сыром и помидорами.

– Вы испугались? – спросил я ее.

Она удивленно посмотрела на меня и переспросила:

– Испугалась? Чего?

– Ну, когда к вам подошли моряки…

– Нет, – ответила девушка, – просто очень противно. Они скоты.

– Зачем же вы здесь выступаете?

– А где мне еще выступать?

– В театре. Ведь вы танцуете великолепно!

– Откуда вы? – спросила девушка и улыбнулась. – Наверное, из Москвы?

– Угадали.

– Хотите чаю?

– Спасибо.

– Э, Фауд! – крикнула девушка усталому официанту, собиравшему пустые бутылки с соседнего стола. – Дай господину чаю!

Фауд принес чай. Девушка выжала в мой стакан целый апельсин, посмотрела, как я отхлебнул глоток, и спросила:

– Вкусно?

– Да. Спасибо. Очень вкусно.

Сейчас она была совсем иной, эта танцовщица. Без грима она была еще лучше и красивей.

– Так вы спрашивали, почему я выступаю здесь? Потому что пока у нас нет театров. Но они, наверное, скоро откроются. Как вы думаете?

– Думаю, да.

– Когда побеждает революция, тогда всегда открывают театры, так ведь?

– Так.

– Вот видите. Я же знаю. Я читала, что у вас, в России, очень много театров.

– У нас очень много театров. И еще есть клубы.

Я хотел ей рассказать про нашу самодеятельность, но не успел: к столику подошел молодой американец с синяком под глазом. Парень облокотился о стол и сказал:

– Я стою двадцать долларов на сегодня.

– Отойдите, – сказала девушка очень спокойно, – не то я плесну вам в лицо горячим чаем.

– Я стою сорок долларов…

К парню подошел долговязый старик в бабочке и растерзанной рубашке. Он сказал:

– Пойдем отсюда. Пойдем, она просто дура…

И он оттащил парня.