Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 113)

– Нет, на липу не пойдем. В таких делах – принцип в первом месте. Нельзя. Начнем с мелочи, кончим – позором.

Ненахов спросил:

– Ты что, мне не веришь?

– Если б не верил – не пришел. Только липовать не будем. Вывернемся. Я завтра к замминистра пойду, прием на три часа назначил. Ей-ей, ради этого дела звезду надену.

– А ну, Лизуня, – крикнул Гуссо, – давай-ка нам русскую!

И Лизуня закружилась на месте, пошла павой, а юбчонка – парусом, а ножки – бутылочками, чулочки высокие, ай да ножки, ай как вертит на месте Лизуня – аж лицо остановилось и замерло, и так же замерли лица у Ненахова и Гуссо, когда они смотрели на Иванова, который рассматривал девушку и в такт пляски ударял в ладони.

В прихожей, прощаясь, Ненахов и Гуссо долго жали Иванову руку, обнимали его и говорили нежные пьяные слова. Из комнаты выбежала Лиза и попросила:

– Степан Иваныч, проводите меня домой, там в подворотне хулиганы, мне страшно, они хватаются.

Утром по дороге на работу Ненахов заехал в то учреждение, где в полуподвале на машинке стучала Лиза. Он поманил ее пальцем, она быстро выскочила к нему и покачала головой.

– Ни в какую?

– Он даже домой ко мне не пошел.

– Дура ты, дура. А к себе – не намекал?

– He-а. Песню пел про журавлей, да и то шепотом.

Ненахов вышел из конторы, где сидела Лиза, зашел в автомат, набрал номер и сказал:

– Сень, наш парень ни в какую. А если он сегодня у папиного помощника все нам пробьет – меняем профессию на газировщиков. Так что давай сегодня на вечере и заделаем – ждать будем – провалим дело.

В красном уголке заводика – большие транспаранты «Да здравствует наша родная Советская армия!» и «Слава гениальному полководцу, вдохновителю и организатору всех наших побед товарищу Сталину!» Народ собирался не сразу, и к каждому входящему подходил Мефодьев из месткома и спрашивал:

– Слушай, на могилу Толстого в Ясную Поляну хочешь? Десять рублей в оба конца?

Почти каждый хотел поехать на могилу Льва Толстого, и тогда Мефодьев доставал из драного дерматинового портфеля большой лист бумаги, разграфленный таким образом, что в крайнем правом углу только подпись поставить напротив цифры 10. Когда таких подписей собралось больше сорока, Мефодьев спрятал лист бумаги в портфель и отправился к Ненахову. Тот быстро просмотрел листок, похвалил Мефодьева:

– Молодцом, хорошо сработал, да ты не бледней, не бледней, чудо, все равно тебе, если по указу идти, уже четвертак обеспечен, так что выше голову! Вторую бумажку заготовил?

Мефодьев протянул Ненахову и вторую бумажку, на которой было напечатано: «Директору Яснополянского музея. Просим Вас оказать содействие в проведении экскурсии для рабочих – передовиков производства нашего завода. Директор завода С. Иванов».

– Вернулся? – спросил Ненахов, поправляя грамматическую ошибку.

– Сияет, – ответил Мефодьев.

Ненахов поднялся и пошел к Иванову. Тот сидел за столом сияющий и гордый.

– Ага, Вася, – сказал он, – наша взяла! Есть правда, только мы драться за нее не умеем.

И он положил на стол требование на фондируемые материалы, подписанное заместителем министра.

– Вот это да! – сказал Ненахов. – Молодец, Степан, прямо герой – одно слово. Такого у нас еще не было, клянусь. Ну, с победой.

Он проглядел бумагу, поцыкал восхищенно языком и сказал:

– Честное слово – герой. На-ка, – не глядя на Иванова, а продолжая разглядывать принесенный им документ, попросил он, – подмахни, тут рабочий класс к Толстому на поклон едет, просьбу подпиши и количество людей, сдавших деньги.

Иванов проглядел, материалы, поданные ему Ненаховым, подписал их и продолжал разгоряченно, радостно говорить:

– Слушай, милейший мужик этот замминистра, наш человек, я прямо влюбился. Трудно ему – во! Со всех сторон теребят, а его понять тоже надо, не Бог, откуда всем дашь? Нам – дал. В случае чего, говорит, прямо ко мне. Ясно?!

Ненахов снова недоумевающе-восторженно покачал головой и сказал:

– Давай иди в ленинскую комнату, тут тебе телефон не даст поработать, тезисы я тебе подготовил, просмотришь.

– Спасибо.

– Машинку я твою возьму на десять минут, моя что-то забарахлила.

– Бери, о чем разговор. – И Иванов первым вышел из кабинета. Следом за ним, неся на руках громадный ундервуд, вышел Ненахов.

У себя он запер дверь, осмотрел лист бумаги и прочертил новые графы – в крайней левой стороне напечатал на машинке против каждой росписи полностью фамилию, имя и отчество расписавшегося в желании поехать в Ясную Поляну рабочего, в следующей графе, там, где всюду стояла цифра десять, к каждой уже заранее напечатанной на машинке цифре десять впечатал еще по одной, а то и по две цифре, так что вышло где 105, где 100, а где 610, а где и 1075 рублей, а сверху аккуратненько напечатал на директорской машинке: «Выплата сверхурочных рабочим завода за февраль месяц». А внизу сделал подпись – опять-таки на машинке: «Директор з-да С. Иванов». Бумажка, на которой администрация Ясной Поляны уведомлялась о приезде группы рабочих завода на экскурсию, была им сожжена, пепел выброшен на улицу, а машинка, пока Иванов заканчивал тезисы доклада в ленинской комнате, была поставлена на его стол в его кабинет. После Ненахов запечатал ведомость «на получение сверхурочных денег рабочими завода» вместе с маленькой анонимочкой в конверт, написал на нем адрес районной прокуратуры и спрятал конверт в нагрудный карман.

– Теперь месяцочек-другой погодим – и с приветом, товарищ Иванов. И фондам твоим привет, и замминистру тоже!

Новеллы

Казнь атамана

Растянувшись на многие десятки верст по измученным дорогам России, армия Дулова отступала под натиском красных войск все дальше и дальше к монгольской границе. По ночам в городах, где останавливался штаб атамана, сухо пощелкивали выстрелы: шли расстрелы большевиков – вместе с семьями.

Атаман ночами спал плохо, его мучили дурные сновидения. От этого ломило затылок и – приступами – начинались легкие головокружения. Он помногу курил; зажигал свечу и, поднявшись на локти, перечитывал Достоевского.

Много и трудно плакал. Шептал нежные слова о России, считал выстрелы. Если было мало, меньше тридцати, – гневался и утром страдал мигренью.

Выговаривал своим контрразведчикам:

– Тылы, тылы-с оставляем, господа, а вы милосердствуете, словно барышни. Грех, знаю, что грех. Да – свят грех прощен будет. И не нам зачтется – потомству… А оно благодарно будет отцам своим.

Контрразведчики, усталые люди с красными от бессонницы глазами, молча уходили из кабинета атамана. В такие дни расстрелы продолжались круглые сутки.

Тогда в городе воцарялся молчаливый ужас. Только была слышна далекая канонада да куры вздымались в небо белоперыми облачками и ошалело кричали.

Дулов, сидя за столом, быстро считал выстрелы, вроде бы успокаивался на немного – мигрень отходила, и, откушав черного чая с молоком без сахара, он отправлялся на дневной отдых. Спал Дулов, как ребенок, – на боку, подложив под щеку сложенную щепоткой ладонь. Руки у него были маленькие, красивые, только вот с рыжими веснушками и белыми стоячими волосками.

Снился в такие дни ему один и тот же сон – он даже в дневнике это записывал, – будто дождь хлещет, тепло, по полю бегают черные быки, но только поле не черноземное, а выложенное иконами, и лики святых белым мелком эдак аккуратненько крест-накрест зачеркнуты.

А потом быки эти вроде бы и не быками делаются, а все на одно лицо: как аптекарь Ценципер. Его Дулов сам вешал на Покров день. Скучный вышел праздник, веселья не было, ну и решили пошутить. Вешал он Ценципера долго не потому, что не умел, а оттого, что аптекарь кричал уж больно забавно.

…В одном из первых советских военных справочников об атамане Дулове сказано, что он, полковник Генштаба и атаман казачьего войска, в феврале 1921 года убит сослуживцами в своем штабе.

Сейчас пришло время рассказать правду о том, как закончил свою жизнь кровавый атаман…

В середине двадцатого года в Париже было заметно особое оживление. Здесь, в центре антисоветской Антанты, был закончен – по своим размахам грандиозный – план уничтожения ленинской Совдепии.

Веревочка, столько раз рвавшаяся, была наконец связана в петлю. Опытные журналисты и скептики-политики считали, что «карта» господина Ленина бита и дни республики сочтены. Войска белой Польши, барона Унгерна, бандиты Антонова, атамана Дулова, генерала Молчанова, атамана Семенова, окружавшие Россию по всем границам, оснащенные новеньким, не стрелянным еще оружием, были готовы выступить сразу – единым мощным кулаком, стремительным, как выстрел.

Каждый из компонентов этого страшного антисоветского кольца был смертельно опасен для жизни молодой республики. Кто больше опасен, кто меньше – говорить не приходилось, но роль, которая отводилась Дулову, была особая: его армия должна была пойти через казахские степи к Уралу, отрезав таким образом Дальний Восток с одной стороны и Среднюю Азию – с другой.

Главное – перерезать коммуникации, об остальном позаботятся японцы, американцы, Семенов и Молчанов с Унгерном на Дальнем Востоке, а в Средней Азии – англичане: они в азиатских делах политики тонкие, умелые.

И вот в дни, когда шла последняя подготовка к броску, полпред ВЧК в Средней Азии, соратник Дзержинского Петерс санкционировал специальную разведывательную операцию: чекисты должны были в короткий срок выяснить все относящееся к потенциальной мощи Дулова и к срокам возможного выступления его против Советской России.