Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 115)
…Дулов так открыто, как Иона и Аблаихан, в глаза не глядел – поздоровался сдержанно, кивнул, глядя исподлобья, быстро и тихо сказал Аблаихану:
– Спасибо тебе, князь. Иди.
Аблаихан вышел. Дулов прошелся по мягкому цветастому ковру, остановился у окна – спиной к Чарышеву. Широко расставив руки, уперся ладонями в раму.
Стоял у окна мгновение, потом – рывком – обернулся и заговорил:
– Я – человек добрый, Касемхан, у меня по ночам сердце болит, будто камень давит его. А что давит сердце, как не жалость и не скорбь? Знаю – говорят про меня разное. Бог с ними, не о себе думаю, крест – он тяжел, он спину гнет, он – как вериги, на мучительство дан. Могу я без него-то? Ты смотри – молод я, красив, меня бабы любят. Могу и без него! А – не могу. Понимаешь меня, Касемхан?
– Да, атаман.
– Кто меня понял, тот со мной пойдет. Кто не понял – бог с ним. Но кто понял и предал – на дне моря найду, сам казню. Прости, Господь, прегрешения мои! Понимаешь меня?
– Да, атаман.
– Ну, со мной ты? Откажись – слова не скажу, бери коня, уходи, в спину стрелять не стану. Так со мной?
– Я с собой, а не с тобой, но мне с тобой – по пути с собой.
– Хитришь?
– Я сам пришел.
– Тоже хитришь!
– Тогда уйду.
– Стой! Сядь. Деньги нужны?
– Здесь – да. А там – зачем они? Сейчас они там не в ходу.
– Значит – пойдешь?
– Пока пойду – дальше посмотрим. Мусульманин я.
– В Москву веду. Колокола малиновым звоном запоют.
– Москва твоя, Джеркут мой. Синица в кулаке…
– Хитер. Не хитришь – вижу, бери руку, друг я тебе. А теперь слушай…
«…Сказав, что сразу по получении от меня первой же информации вышлет ко мне на связь своего человека, который будет вместе со мной готовить вооруженное восстание против ненавистного большевистского режима. Этой же ночью, то есть сегодня, я перешел белую границу и вернулся в Джеркут. К. Чарышев».
Суворин вместе с прибывшим из РВС Туркфронта чекистом Даниловым составил подробный «план» расположения красных частей, дал «тщательный» анализ численности войск и отправил эти «точные» данные атаману.
А повез первую информацию молодой чекист Махмуд Ходжаров. Он должен был передать бумагу в руки атаману – с паролем по отзыву – и никому больше: так у Чарышева было договорено с Дуловым.
За неделю Ходжаров ездил к Дулову еще два раза. Рассказывал – солдаты подтягиваются к Суйрану, артиллерию видел, караваны с пулеметами из Китая идут. Пулеметы новенькие, в масле, с длинными стволами, невиданной формы.
2 декабря 1920 года Чарышев одним пальцем отстучал на ундервуде приказ по угрозыску о зачислении писарем и канцелярским секретарем гражданина А.Б. Нехорошко. А был этот «гражданин» личным посланником атамана Дулова.
Когда он ночью постучался в окно к Чарышеву, тот принял его как родного, дал кожаную куртку, галифе с сапогами, снятыми на прошлой неделе с арестованного бандита, и тонкого шелка рубашку с графским вензелем под воротничком.
Утром велел личному эмиссару атамана побриться, почистить как следует сапоги и отвел его в милицию. Посадил за стол у входа в свой кабинет. Первые часы Нехорошко особенно нервничал: ронял на пол бумаги, вздрагивал, как только входили в приемную посторонние люди, часто утирал лоб, покрывавшийся у висков холодной испариной.
Под вечер, когда во дворе милиционеры занимались строевой подготовкой, Чарышев вызвал к себе Нехорошко злым, начальническим голосом – для тех, кто дожидался в приемной; затворил дверь кабинета и сказал уже иначе – добрым голосом единомышленника и друга:
– Вот извольте-ка посмотреть на моих людей.
Милиционеры во дворе кололи несуществующего врага и делали короткие перебежки.
– А пулеметов у нас нет, – вздохнул Чарышев, – а какая сейчас война без пулеметов? Так – шутки-с.
Нехорошко был человеком молодым и восторженным, беспредельно преданным Дулову и великой идее созыва Учредительного собрания. Увидев милиционеров, готовых к восстанию, он почувствовал трепет, и горло его сжал спазм.
В тот же час они с Чарышевым послали атаману письмо с просьбой выслать сюда пулеметы – для успеха восстания. Снова весточку от «чрезвычайно ценного агента» Дулова – Касемхана Чарышева – повез Махмуд Ходжаров.
Ответ пришел неожиданный. Атаман требовал, чтобы Чарышев переправил ему свое личное оружие и еще две-три винтовки милиционеров – в залог (это всегда улика, своим же, мол, выдам в случае чего) и как последнее подтверждение верности – на жизнь и на смерть.
Винтовки Чарышев должен был передать под расписку лично полковнику Янчису, одному из командиров дуловского войска, выдвинутого теперь непосредственно на боевые позиции.
Когда Чарышев явился к Дулову с распиской от Янчиса, тот заметно обрадовался, много и красиво говорил о будущем России, ходил по кабинету медленно и гордо, лицу придал особую значительность: брови нахмурены, уголки губ – скорбно книзу, скулы замерли желваками решимости и гнева.
Потом остановился напротив Чарышева, положил ему руку на плечо и сказал:
– Мои люди слыхали, будто большевики маленько перестают тебе верить. До тебя не доходило?
Суворин и Чарышев только вчера сами пустили этот слушок по Джеркуту: какой-то неизвестный обмолвился на базаре, в крытом мясном ряду, тихим шепотком – и пошло…
Чарышев удовлетворенно подумал: «Точно сработали». Ответил, пытаясь усмешкой скрыть страх:
– Не может быть. Они мне верят. как себе.
Роль свою Чарышев разыгрывал точно и тонко.
Дулов покачал головой:
– Ты ошибаешься, Касемхан. Возвращаться в Джеркут тебе не следует. Оставайся у меня – ждать теперь недолго, совсем недолго. Недельку-две осталось ждать.
Чарышев никак не изменился в лице, только почувствовал в себе тихую отчаянную ненависть. Поднялся:
– Да поможет Вллах!
– Куда ты?
– К родичам, в Кульбу.
– Не надо. Оставайся у меня – вместе ждать будем. – Дулов сказал это беспокойно, наверное, досадуя, что проговорился о сроке.
Чарышев понял это. Понял он, что все вступает в заключительную фазу и что каждый необдуманный шаг сейчас грозит ему смертью, а он – единственный теперь, кто знает о начале, которое должно быть через неделю или две.
– Как скажешь, атаман, – улыбнулся Чарышев, – как скажешь. Если нельзя к родичам в Кульбу – может, не веришь мне в чем… Так на нет и суда нет – останусь у тебя.
Человек, делающий черное дело, не верит окружающим так же, как не верит и самому себе. Но в то же время он обязан во имя успеха своего дела казаться доброжелательным, уверенным и непоколебимо спокойным.
Дулов, побледнев от враз захлестнувших его подозрений, сменил спокойный шаг на быструю пробежку из угла в угол.
Потом взял маленькую китайскую визитную карточку и сказал:
– Я тебе верю. Езжай. Как доедешь – вот это передашь.
И он написал бисерным почерком своим на визитной карточке: «Отец Падарин! Предъявитель сего из Джеркута – наш человек. Помогите ему во всех делах».
К «отцу Падарину» в Кульбу Чарышев не поехал. Туда ему никак нельзя было ехать, потому что никакого «отца Падарина», как он знал, не было. Вместо «отца Падарина» была дуловская контрразведка, а текст на китайской визитной карточке «помогите во всех делах» означал: «задержите подателя этой бумаги».
Чарышев вернулся в Джеркут, вызвал к себе Нехорошко и попросил его немедленно сообщить Дулову – от себя лично, от Нехорошко, – что он, Чарышев, не доехал до Кульбы, узнав, что среди его людей оказался предатель, который может испортить все дело и выдать ЧК участников готовящегося вооруженного восстания.
Нехорошко заволновался, стал выпытывать у Чарышева:
«А как я?.. А что грозит мне?..»
– Вам – ничего. Вас я один знаю. Да и потом, вы что – не готовы погибнуть во имя нашего общего дела?!
– Да нет, в общем-то, конечно, что же тут и говорить, но, может быть… – ответил Нехорошко и снова, как тогда – в первый день, почувствовал испарину у висков.
– Ну и хорошо, – сказал Чарышев, закуривая, – рад слышать. Давайте-ка садитесь и пишите письмо атаману.
И Нехорошко спросил: