Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 112)

– В кармане.

– Это почему?

– Так…

– И ходил за фондами за этими самыми без звезды?

– Я не спекулянт. Я хочу, чтоб было и равенство – обязательны не только братство и свобода. Равенство. Героев мало по званию, а ты фронт прошел, знаешь – каждый должен был бы с такой звездочкой вернуться оттуда, если прошел из России до Германии.

– Ты что, слушай, идеалист или прагматик какой?

– Я прожженный марксист, Зия, прожженный. Посему – она у меня в кармане, – он постучал себя ладонью по груди, – а не здесь.

Февраль 1952-го

Иванов сидел в кабинете у Василия Семеновича и с жаром, размахивая руками, говорил:

– Значит, формулирую: во-первых, из того фонда зарплаты, который у меня есть, я могу, как говорится, оперативно, распоряжаясь ею, сократить число рабочих – бездельников десяток есть чистых, отсюда – остальным денег даю больше, стимул. Во-вторых, если вы позволите мне самому распоряжаться полученными мною фондами, я дам продукции примерно на семь процентов больше, чем даю. Что это такое? Это – по Ленину – прямое повышение производительности труда.

– Это ты, Степан Иванович, маленько от земли оторвался. Ты ж не частный предприниматель.

– А я, между прочим, хочу в ЦК писать – пора термину «капиталистическое предпринимательство» противопоставить – социалистическое.

Василий Семенович одернул защитный френч, поулыбался со значением и сказал:

– Фантазер ты, дружище, фантазер. Ну, держи, – он протянул Иванову руку, – заходи на следующей неделе, будем утрясать фонды.

Ненахов отпер дверь квартиры. Жил он в старом доме, в громадной коммунальной квартире. Он пропустил перед собой Иванова и Гуссо. Включил свет – мутный, освещающий большие шкафы, сундуки, ящики, стоявшие возле дверей, дверей было много, по большому коридору на маленьком велосипеде катался мальчишка, а его подталкивала сзади простоволосая девчушка, они мешали женщинам, которые носили в свои комнаты кастрюли с едой.

– Вот моя берлога, – сказал Ненахов, открыв свою комнату: круглый стол, пять стульев, кровать, шкаф и горка – все скромно, даже несколько аскетично. – Ну, располагайтесь, я сейчас принесу закуску.

Он вышел на кухню, Гуссо достал из портфеля две бутылки водки и поставил их на стол, повесил пальто на вешалку, что была косо прибита возле двери, и предложил:

– Располагайся, Степан Иванович. Сейчас Василий принесет картошечки с колбаской, отметим годовщину армии.

– А жена-то где? – спросил Иванов.

– Она больная у него, он ей за городом угол снимает, чтоб воздух был свежий.

– Легкие?

– Да там всё. И легкие, и сердце. Он и готовит себе сам, и стирает, и носки штопает.

Пришел Ненахов с картошкой, подсолнечным маслом и вареной колбасой. Все это он быстро разложил по тарелкам, разлил водку по стопочкам и провозгласил:

– Ну что, за нашу защитницу и ее доблестного представителя.

– Ладно, – сказал Иванов, – за защитницу можно, только представитель тут ни при чем.

Ненахов включил радио. Передавали фронтовые песни. Иванов сказал:

– Старость, что ль? Как это слышу – в слезу тянет.

– Так понятное дело, – ответил Ненахов. – Столько с этим пройти, меня самого выворачивает, люди не железки.

Когда Гуссо наливал по второй, он сказал:

– Между прочим, о железках – снова затор с железом-то, задержали цинковку.

– Выпили, выпили, – быстро сказал Ненахов, – выпили, – повторил он, ставя стопку на место. – Да ты закусывай, Степан Иваныч, что словно барышня? А в смысле цинковки у меня тут мыслишка есть. Ну, Сень, – попросил он Гуссо, – разлей. За железки и цинковки.

– Куда гоним-то? – спросил Гуссо.

– К смерти, – ответил Ненахов. – Ну, пошли! Так вот, – начал он, закусывая картошкой, – Степан Иванович, я тут своего дружка встретил, на Втором Белорусском мы с ним вместе служили, он смежник, железо и цинк у него сейчас лежат, а дерево, которое у нас, – ему позарез, а нам ни на хрен. Может, он предлагает, махнем – чтоб пополам – и им, и нам. А то перед рабочим неудобно, прогрессивка в других местах идет, а у нас – ку-ку и привет, мама.

– Что ж, – ответил Иванов, тоже обмакивая картошку в подсолнечное масло, – надо подумать. Оформлять будем как?

Гуссо снова налил и сказал:

– Дайте слово сказать? Как говорится, алаверды ко мне. Хочу предложить выпить за мужскую фронтовую дружбу. Чтоб сейчас – все как тогда, когда друг за друга, брат за брата.

– Хороший тост, – сказал Ненахов и выпил.

– Давай, – сказал Иванов, – за это надо.

В дверь постучались.

– Да, – сказал Ненахов.

– Можно, – спросила молоденькая девушка, – я к вам на минутку, Василий Павлович, от тети Маши книги принесла.

Ненахов пошел навстречу девушке, обнял ее, раздел, посадил к столу:

– Знакомься, Лизуня, с моими друзьями, – и пояснил Иванову и Гуссо, – моей свояченицы сослуживица. Секретарь-стенографистка по всем вопросам.

Лиза села рядом с Ивановым, и Иванов заметил, какая у нее ладненькая фигурка, и мордашка какая милая, чистая, и руки – мягкие, нежные, он даже почувствовал, какие у нее мягкие и нежные руки еще до того, как ее рука оказалась в его.

– Это директор наш, – сказал Гуссо, – так что, Лизуня, имеешь шанс.

Лиза засмеялась, ямочка у нее на щеке стала продолговатой, и она ответила:

– Я директоров и люблю, и боюсь – одновременно.

Гуссо достал из портфеля новую бутылку – теперь уже коньяку – и предложил:

– За знакомство полагается.

Выпили за знакомство, и Ненахов, продолжая начатый разговор, как бы подытоживая его, сказал:

– Оформлять – не получится, Степан Иванович. Тут надо все на взаимном доверии.

– В острог не посадят за это взаимное доверие? – спросил Гуссо.

– Могут, если докопаются, – ответил Ненахов, – могут. Только для кого мы стараемся? Для себя, что ль? Для работяг наших. Вон, видишь, как живу – кротом, а мне лучшего и не надо.

– Нет, – сказал Иванов, – липовать не будем. Это нам, мужики, негоже. Верно, Лизочка?

– Я на брудершафт с вами хочу, – сказала Лизочка, – можно?

– Со мной на фатершафт тебе надо, доченька, – засмеялся Иванов, – я тебе в папы, в папы…

– Вот и хорошо, а с молодыми сейчас неинтересно, они все хамы.

Все засмеялись, а Ненахов покачал головой и сказал:

– Ну и бой ты девка, Лизуня, ремня на тебя нет.

Поднялся, поставил патефон Гуссо, пригласил Лизу танцевать, а та, танцуя с ним, поглядывала через плечо главбуха на Иванова и, закрывая глаза, улыбалась ему.

Ненахов приблизился лицом к Иванову и сказал:

– Если хата нужна, – бери, я ж к своей старухе езжу. Девка – бой, вишь, как зыркает.

Иванов налил себе коньяку, выпил и покачал головой.

– Нет, – сказал он, – я дурной, Вась. Дурной я в этом вопросе.

– А кто не дурной, Степа, – сразу приняв дружеское обращение, ответил Ненахов, – все мужики дурные, это от бабы зависит, не от нас. Мы-то думаем, что мы – их, а на самом деле они – нас, ух, они! А в смысле моего дружка с жестью и цинком – подумай, по дружбе говорю.