Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 103)

Тот гестаповский офицер, который прогуливался по площади, затушил сигарету, достал из кармана листок бумаги, быстро пробежал его глазами, стал говорить на очень четком немецком языке:

– Сегодня ночью наши доблестные зенитчики сбили неподалеку от вашего селения американский самолет, который вез вам пулеметы, автоматы и патроны. Так будет с каждым самолетом, который прилетит сюда… – Немец подождал, пока переводчик закончил перевод жителям, а потом продолжил: – Чтобы летчикам наших врагов было не повадно летать сюда, а вам – встречать их кострами и опознавательными знаками, – мы решили устроить маленькое представление. Это вам будет уроком, а если подобное повторится, то мы уже не будем такими добрыми и многие мамаши и жены поплачут горькими слезками!

Офицер отошел к «мерседесу» и что-то быстро сказал офицерам, которые приехали позже. Те засмеялись. Солдаты подошли к летчикам и стали развязывать им ноги. Потом гестаповцы надели каждому из них на шею по большому кожаному поясу. Пояса были похожи на гетры – такие же высокие и скрипящие. Офицер подошел к летчикам и сказал им:

– Теперь вы свободны, если сможете убежать. Мы не будем стрелять в вас.

Солдаты начали толкать американцев автоматами в спины. Рыжий летчик стал таким бледным, что у него на лице выступили все веснушки. Рыжие, как правило, веснушчаты, а весной – особенно. Мне показалось, что веснушки на его лице выступили, как капли крови. Американцы упирались молча. Солдаты стали кричать высокими голосами, а собаки, привезенные на «мерседесе», подвывать им.

Мальчик, стоявший рядом с кюре, забился и упал на землю. Гестаповец подскочил к кюре и закричал:

– Подними щенка!

Кюре поднял мальчика на руки и зажмурился. Тогда гестаповец ударил его кулаком в губы и приказал:

– Открой глаза, черная юбка!

Кюре замотал головой и что-то быстро сказал гестаповцу. Тот снова ударил кюре по губам и завизжал:

– Открой глаза, церковная б…!

И тут началось что-то страшное: женщины, дети, старухи и старики стали плакать и кричать что-то – вразнобой, а потому – особенно страшно. Немцы защелкали затворами и отступили к своей открытой машине. По всему было видно, что через минуту они начнут стрелять в детей и старух. И тогда рыжий американец замотал головой и, зажмурившись, побежал. Гестаповец, тяжело дыша, отошел от кюре. Он подскочил ко второму летчику и стал толкать его пистолетом в шею, показывая рукой, чтобы он бежал следом за рыжим. Тогда летчик схватил гестаповца за шею и повалил на землю. Он навалился на него и стал быстро-быстро ворочать плечами, стараясь задушить гестаповца. Те офицеры, которые подъехали на «Мерседесе», передали поводья от собак солдатам и подбежали к американцу, который душил их товарища. Они побоялись стрелять ему в голову, потому что можно было промахнуться и застрелить своего. Поэтому они склонились над американцем и один из офицеров, изловчившись, вставил ему пистолет в ухо и выстрелил. Потом офицеры поднялись с колен, помогли подняться третьему, который шатался и вытирал с лица кровь, и скомандовал солдатам:

– Пускать!

Солдаты отпустили доберманов, и те понеслись, отталкивая друг друга, следом за рыжим летчиком. Они нагнали его и бросились ему на спину, и, повалив его, стали рвать его тело, потому что горло у него было закрыто кожаным поясом, а это злило собак, привыкших сразу же грызть горло, и поэтому они сейчас рвали его тело, свирепея и отталкивая друг друга лапами. Сначала американец отбивался, а потом заорал: дико, нечеловеческим голосом, а потом крик его смолк, и стало так тихо, что было слышно жужжанье шмеля…

Когда фашисты уехали, к нам поднялся кюре. Он весь трясся и все время плакал. Он сел рядом со мной и сказал:

– У меня спрятана граната и пистолет. Когда мы начнем? Теперь больше ждать нельзя, потому что все оружие забрали немцы и убили двух наших людей, которые дежурили у костров… Теперь все надо самим, теперь обязательно надо самим…

Андрей взял соломинку в рот, перекусил ее и сказал:

– Снова вы тянете, как всегда. Надо сейчас же идти и начинать.

Юзеф, который лежал с закрытыми глазами и всячески делал вид, что спит, повернулся на другой бок и проворчал:

– Не сейчас, а ночью.

– Нет, – сказал я, – все-таки, пожалуй, мы начнем сейчас…

Дорога уходила в горы. Она блестела под солнцем и вилась замысловатыми кольцами, совсем как настоящая змея.

Она блестела под солнцем, потому что совсем недавно прошел дождь. Мы только вышли из Боннежа, и сразу же начался дождь. Мы спрятались под деревья и смотрели на голубое небо, на белое солнце и никак не могли понять, откуда взялся такой ливень. Струйки воды были толстыми, сплошными, и лес от этого на какую-то долю минуты показался нарисованным на серой ученической тетрадке в косую линеечку. Мы писали на таких тетрадях не то до второго, не то до четвертого класса. Я смотрел на лес, изрезанный дождевыми струйками, и удивлялся: зачем надо было нас мучить и заставлять писать именно на тетрадях в косую линейку? Все равно в девятом классе учитель литературы ставил нам плохие оценки, вне зависимости от красоты почерка. Нашего учителя звали Константин Константинович Шиговский, по прозванию Козел. Мы очень любили его. Однажды, раздавая наши сочинения, он сказал:

– Почему вы пишете, словно по читаному? Пишите то, о чем думаете. Ведь я даю вам свободные темы. Напишите мне лучше… – Он задумался, взялся всей пятерней за седую бородку, заглянул в огромное, залитое солнцем окно и повторил: – Напишите мне лучше о дожде. О весеннем первом дожде.

Юрка Пантелеев спросил:

– Это вроде как «люблю грозу в начале мая, когда весенний первый дождь»?

– Гром, – поправил его Козел. – Не дождь, а гром. И потом, не читай Тютчева, как теорему. Это, милый мой, Тютчев, а не Рыбкин.

Мы все засмеялись, потому что Рыбкин был автором учебника по геометрии. Козел всегда издевался над его примерами. Он считал задачи Рыбкина купеческими и старорежимными.

И вот мы идем по горной дороге, которая блестит после дождя. Но солнце припекает, дорога постепенно сохнет и поэтому сейчас уже блестит в тех только местах, где остались лужицы.

Андрей идет рядом со мной и говорит:

– Я боюсь таких бетонных дорог.

– Почему?

– Потому что я жил на границе с немцами. Около Бреслау. Они начали строить такую же дорогу в тридцать четвертом году. Точно такую же, – он с силой топнул ногой по шершавым бетонным плитам, – совсем будто одна: там и здесь. Мы тогда смеялись, говорили: «Вот это дорога! Всем дорогам дорога!» А один наш старик сказал: «Дураки. Для чего они строят такую дорогу к нашей границе?» А мы все стали над ним смеяться.

Мы говорили старику: «Пусть только Гитлер попробует! Солдаты старого маршала дадут ему по затылку!»

Несколько шагов Андрей прошел молча, а потом зло, по-хулигански сплюнул и выругался:

– Будь он неладен, этот старый маршал!

Юзеф сказал:

– Напрасно ты сердишься на маршала. Пилсудский был очень умным человеком и большим военачальником. Во всем виноваты пилсудчики. Они его портили.

Андрей засмеялся:

– Значит, плох был не Иуда Искариот, а те, которые положили в его руку тридцать сребреников?

– Зачем ты так? – спросил Юзеф, поморщившись. – Ведь ты сам знаешь, что неправ.

Андрей засмеялся и сказал:

– Дурак ты, майор!

– Дураки – самые умные люди, – заметил я, чтобы подзадорить их обоих. – А особенно в годы, когда мир сходит с ума.

Андрей поднял брови, с притворным изумлением посмотрел на меня и сказал:

– Ого! Начались высказывания! – Он повернулся к кюре, который шел вместе с Юзефом по противоположной стороне шоссе, и крикнул: – Начались умные речи, кюре! Почему вас не слышно? Ведь наш кюре, наверное, умеет говорить евангельскими догмами?

Кюре, шедший впереди всех, остановился. Он посмотрел на Андрея. Я увидел, как у него тряслись губы.

– Вы еще можете смеяться? – тихо спросил он. – Почему вы можете смеяться после того, что было утром? Откуда в вас такая жестокость?

Андрей остановился как вкопанный, лицо у него задергалось тиком, рот пополз к шее. Он крикнул:

– Замолчите! Или убирайтесь прочь!

Кюре шагнул к нему и сказал:

– Это я мог бы сказать вам, чтобы вы уходили прочь. Но я никогда не скажу вам этого.

Юзеф взял кюре за руку и сказал:

– Послушайте… Пожалуйста, пойдемте со мной, я все объясню вам.

И они ушли с кюре вперед. Наверное, Юзеф стал рассказывать старику о том, что у Андрея фашисты убили всю семью, что его самого пороли пять раз, что он был смертником в лагере и ходил с мишенью на груди и на спине… Ведь Юзеф просидел с Андреем два года в лагере. Конечно, у него было что порассказать кюре. И даже о том, чего, пожалуй, не стоило бы рассказывать. И не только кюре, а любому мало-мальски здоровому человеку.

– Тебя не укачивает от этих поворотов? – спросил Андрей.

– Нет.

– А меня малость мутит. Как женщин. Они всегда блюют на горных дорогах. Знаешь почему? У них мозгов ведь меньше, чем у нас, они там в черепушке болтаются – поэтому бабы блюют, а мы нет. У нас мозги не болтаются, так ведь?

– Наверное, так, – согласился я…

Андрей нагнулся и сорвал ромашку, которая росла на обочине бетонного шоссе. Он замедлил шаг и стал отрывать лепестки на «любит – не любит».

Я сказал:

– У нас так гадают на девушек.

– У нас тоже.

– Так, наверное, всюду гадают.