Юли Велл – Ребёнок как улика (страница 2)
Приглашение в головной офис пришло как гром среди ясного неба и как спасательный круг одновременно. Это было признание, о котором она не смела мечтать, и шанс, которого она не могла упустить. В Москве её ценили не меньше: здесь она быстро заслужила репутацию человека, на которого можно положиться. И что было важнее всего – здесь ей пошли навстречу, разрешив гибкий график. В дни, когда Тая или Тимур болели, Катя могла работать из дома, разрываясь между температурными графиками дочки и финансовыми отчётами компании. Это был изматывающий баланс, но баланс возможный. Её работа была не просто источником дохода; она была её мостиком в новый мир, доказательством себе, что она может не просто выживать, а строить будущее для своих детей – одно, правильное, стабильное, где каждая цифра на своем месте.
Мысли о мальчике превратились в навязчивый, зудящий фон всей его жизни. Они вкрадывались в паузы между деловыми звонками, мелькали на экране компьютера вместо цифр, будили посреди ночи. Диагноз «бесплоден» и живой ребёнок с его глазами не уживались в голове. Это был сбой в матрице, ошибка в расчётах, которую его рациональный ум отчаянно пытался исправить, но не мог. Пассивное ожидание и внутренняя буря его разрушали.
– Игорь, зайди ко мне. – звонок в службу безопасности.
– Две минуты бос.
– Игорь, есть задача. Срочная и деликатная. У Машки в садике, у неё появился новый… друг. Мальчик. Нужно узнать о нем. И хотелось бы быстро.
– Понял. ФИО родителей, адрес, место работы – стандартный набор соберём в течение суток, максимум пару.
– Все что знаю, это гетерохромия. Вот и вся зацепка. Детский сад № 474, «Солнышко». Мальчик с разным цветом глаз. Его должно быть не так сложно вычислить.
– Кого то, мне напоминает. – ухмыляется.
– Нестандартная примета – это даже лучше полного отсутствия данных. Договоримся с заведующей о доступе к спискам и фотографиям детей, побеседуем с персоналом. Действуем максимально тактично?
– Тактично, но тотально. Мне нужно всё: кто родители, чем занимаются, какое финансовое положение, репутация, с чем едят.
– Будет сделано. Гетерохромия – хорошая зацепка. – Встаёт.
– Давай, жду. Игорь, …никому.
– Да понял я, понял, сам займусь. – улыбается друг. Он знает о моей проблеме, поэтому вопросов не задаёт.
В пятницу он отменил позднюю встречу и, не став звонить сестре, сам направился в сад. Он придумал себе оправдание: «Просто хочу порадовать Машку, забрать пораньше, свозить на каток». Но сам себе не верил. Сердце билось чаще, когда он подходил к знакомой калитке, стараясь не выглядеть подозрительным, блуждая взглядом по детской площадке в поисках двух разных глаз.
Из дверей выскочила Маша, как обычно, радостно вопя: «Дядя Дёма! Ты что тут?» Он подхватил её на руки, ощутив знакомый вес и запах детских волос – что-то настоящее и простое среди своего внутреннего хаоса.
– Решил тебя забрать по раньше, пушинка. Может, на каток? Или мороженое? – сказал он, и его голос прозвучал неестественно бодро.
– Морошено! Морошено! – захлопала в ладоши Маша, и на мгновение её искренний восторг отвлёк его.
Но глаза его уже искали, сканировали группу выходящих детей, лица воспитателей. Его не было.
– Ну что, все ребята уже разошлись? – как бы невзначай спросил он у Маши, пока она натягивала варежки.
– Угу. Тимулька сегодня не пришёл, – с важным видом сообщила девочка, сосредоточенно борясь с молнией на куртке.
Всё внутри Дёмы напряглось, будто его натянули струной.
– Тимулька? Это который с разными глазками? Он что, в другой сад перешёл?
– Не-а, – философски протянула Маша, наконец-то справившись с застёжкой. – Он заболел. Кашляет. Воспитательница говорила. Мы ему открытку нарисовали, чтобы он скорее выздоравливал.
«Заболел». Слово было обыденным, детским, но оно обрушилось на Дёму с неожиданной силой. Вместо разочарования в нём вспыхнула острая, почти отцовская тревога. Чем болен? Насколько серьёзно? Он мысленно корит себя за эти вопросы – какое, в сущности, он имеет право? Но остановить поток воображения уже не мог. Он видел мальчика не здесь, на площадке, а там – дома, горячего, кашляющего. И эта картина беспокоила его куда больше, чем должно было.
Он посадил Машу в машину, купил то самое мороженое, съедим дома. Весь его план – «случайно» увидеть, удостовериться, – рухнул. Но на смену ему пришло не облегчение, а новая, ещё более гнетущая мысль: а что, если он больше не появится? Что, если это был единственный шанс, и он его упустил?
Дорогой Маша щебетала о чём-то своём, а Дёма кивал, погружённый в тяжёлое, липкое раздумье. Теперь его преследовал уже не призрак возможного сына, а призрак его возможной болезни и своего полного, абсолютного бесправия что-либо о нём знать. Это было невыносимо. Он понимал, что так больше продолжаться не может. Нужен был следующий шаг. Но какой? Это вызовет вопросы. Подкараулить мать? Это уже граничит с безумием. Он загнал себя в ловушку, из которой не видел достойного выхода. И единственной зацепкой, которая у него теперь была, оказалось имя.
Тимулька.
Их история с Ингой казалась эталонной: сошлись на третьем курсе, одногодки, пара отличников с амбициями. Инга быстро разглядела в Дёме не просто перспективного парня из хорошей семьи, но и родственную душу – такого же целеустремлённого, умного, не желающего довольствоваться малым.
Она и сама была непромах – с острым умом, безупречным вкусом и твёрдым пониманием, чего хочет от жизни. Их союз с самого начала напоминал успешный стратегический альянс: общие цели, взаимная поддержка, восхищение амбициями друг друга. Тогда, в душных аудиториях и за кофе в студенческой столовой, будущее виделось им как чёткий, прямой путь, который они пройдут рука об руку, не сбиваясь с шага.
Год, когда всё треснуло. Подозрения Инги в измене, месяцы тягостного молчания в одной квартире, её сжатые губы и его чувство загнанного в угол. Они решили «отдохнуть друг от друга». Она – на Мальдивы с подругой. Он – в Турцию, в хороший отель «всё включено», с твёрдым намерением напиться, забыться и ни о чём не думать.
Воспоминания о том отпуске всегда были окрашены в мягкие, слегка размытые тона – как выгоревшая на солнце фотография.
И он встретил её. Девчонку. Даже имени теперь толком не мог вспомнить… Катя? Катюша? Что-то простое. Она была юной, почти невесомой – белокурая, загорелая тростиночка в простом сарафане. В её глазах не было ни расчёта, ни желания что-то вытянуть. Только лёгкость, смех, искренний интерес к нему как к человеку, а не как к успешному мужу с кошельком. Для неё он был просто Димой, одиноким парнем на отдыхе.
Этот роман стал для него глотком воздуха. Две недели чистого, бездумного «сейчас». Прогулки по набережной, где он не проверял телефон каждые пять минут. Смех у бассейна. Тихие вечера с вином, когда они говорили о чём угодно, кроме его реальной жизни. Он тщательно обходил тему брака. Не потому что был подлым лжецом, а потому что этот мир – с его проблемами, недоверием и холодом – казался здесь, под турецким солнцем, кошмаром из другой жизни. Здесь же была только она – настоящая, молодая, без хитростей, и он – человек, заново учащийся дышать.
А потом наступил последний день. Упакованный чемодан стоял у двери, трансфер был заказан на раннее утро. Он увидел её спящую – беззащитную, доверчивую, с ресницами, лежащими на щеках. И его охватил внезапный, острый страх. Страх перед сложностями, перед объяснениями, перед тем, что эта лёгкая сказка, столкнувшись с грубой реальностью его брака, рассыплется в прах и оставит после себя только горечь и чувство вины.
Он намеренно ушёл, не попрощавшись. Не оставил номера. Не взял её контактов. Это было малодушно, подло даже. Но тогда ему казалось, что так – чище. Оставить всё как есть: прекрасный, законченный эпизод, который не будет испорчен неловкими попытками протянуть ниточку через океан их реальных жизней.
Память о ней оставалась тёплой и светлой, как морская галька, нагретая солнцем. Он иногда думал о ней с лёгкой, ностальгической грустью – как о чём-то очень хорошем, но навсегда оставшемся там. До сегодняшнего дня.
Две недели. Четырнадцать дней, которые слились в один бесконечный, изматывающий цикл из лихорадочного бреда, хриплого кашля и липкого от лекарств и пота детского тела.
Всё началось с Таи. Температура подскочила внезапно, как лесной пожар. Катя ещё надеялась отделаться «лёгким ОРВИ», но к ночи градусник показывал уже под 39, а в горле у дочки сипел такой круп, что, казалось, звук выцарапывается изнутри когтями. Дни превратились в постоянное дежурство: сбить температуру, напоить, уговорить принять горькую микстуру, убаюкать на руках, пока та не откашляется. Катя спала урывками по двадцать минут, её сон был чутким, как сторожевой пес, улавливающий малейший хрип или стон из детской.
А потом сдал и Тимур. Её тихий, терпеливый богатырь. Он просто прилёг днём, а когда Катя потрогала его лоб, сердце у неё упало – под пальцами пылал сухой, страшный жар. Теперь на её руках горели уже двое. Детская превратилась в лазарет. Воздух густо пах ромашковым полосканием, эвкалиптом из небулайзера и детской беспомощностью.
И на фоне этого ада надо было работать. Потому что конец квартала – святое. Потому что её отчётность ждали в головном офисе, а её репутация была построена на том, что она никогда не срывает сроки. Она выходила на связь ночами, когда дети на час-другой проваливались в тяжёлый, лекарственный сон. Сидела в полумраке, при свете экрана ноутбука, с одним ухом, прислушивающимся к дыханию за стеной. Цифры в таблицах плыли перед глазами, мозг отказывался складывать простые суммы. Она пила литрами холодный крепкий чай, щипала себя за запястье, чтобы не уснуть. Работала одной рукой – вторая была постоянно занята: то придерживать Таю, чтобы та не выплюнула лекарство, то гладить по спинке кашляющего Тимура.