Юли Велл – Ребёнок как улика (страница 1)
Юли Велл
Ребёнок как улика
Воздух в раздевалке был густым от запаха мокрых варежек, сладкого компота и детской энергии. Дёма, ещё не стряхнувший с себя городскую хмарь и напряжение рабочих переговоров, машинально искал глазами яркую розовую куртку Маши.
И тут он его увидел.
Мальчик, лет трех-четырёх, упорно натягивает зимний ботинок. Шатен с непослушным вихром. Когда он поднял голову, чтобы что-то сказать воспитательнице, Дёму будто ударило под дых.
Свои. Черты. Овал лица, разрез губ, эта упрямая посадка головы. И главное – глаза. Гетерохромия. Левый – тёмно-карий, как у Дёмы, как у его отца. Правый – светлое море, с янтарным крапом. Зеркальное отражение. Та самая редкая, мужская линия передачи, о которой он слышал от бабки в детстве: «Наш признак, Демьян, по мужчинам кочует».
Мысли в его голове налетели, как ураган, холодные и цепкие:
«Генетический курьез? Совпадение? Невозможно. Это настолько редко…»
«У отца был я. У деда – отец. Больше ни у кого в роду…»
«Значит… кто? Кто его отец? Боже, у меня же был тот отпуск… четыре года назад?» В памяти всплыл смутный образ, легкомысленный курортный роман, о котором он старался не вспоминать. Или это всё фантазии на пустом месте?
«Воспитатель сказала – новенький, из другого города. Какого? Почему именно здесь?»
«Стоп. Успокойся. Миллионы людей. Статистика. Просто похож…» Но он снова посмотрел на эти глаза. Разные. Его глаза. Статистика молчала.
– Дядя Дёма!
Машинальный голосок вывел его из ступора. Маша, маленький розовый комок, уже висела на его ноге. Дёма на автомате улыбнулся, подхватил племянницу, натянул кофту на неё. Розовую курточку, штанишки тёплые.
– Ну что, пушинка, поехали домой? Мама задерживается.
Диалог с воспитательницей прошёл как в тумане. Он кивал, улыбался, благодарил, а сам краем зрения ловил каждое движение мальчика. Тот спокойно собирал рюкзачок. Его забрала пожилая женщина, устало-нежная, с глазами, полными заботы. На него не похожа. Совсем. Дёма поймал её взгляд, кивнул вежливо-отстранённо. Сердце колотилось где-то в горле.
Всю дорогу до машины, усаживая Машу в детское кресло в своём внедорожнике, он продолжал вести внутренний диалог:
«Спросить? Нет, нельзя. С чего вдруг? Спровоцировать скандал, испугать женщину…»
«Молчать? А если это правда? У меня есть сын? Человек, который существует, ходит в один сад с Машей, и я ничего о нем не знаю?»
«А если это не мой? Буду выглядеть идиотом, который навязывается. Или хуже – как маньяк.»
«Но глаза… Господи, эти глаза… Они же смотрят на мир так же, как и мои. Один – в папу, другой – в… неизвестность.»
Он завёл двигатель, и гул мотора на секунду заглушил хаос в голове. Маша что-то лепетала с заднего сиденья про котёнка и кашу. Дёма отвечал односложно, «угу», «вот как», а сам видел перед собой только два разных глаза в лице незнакомого мальчика.
Домой он приехал с камнем на душе. Сестра, измотанная авралом на работе, встретила их на пороге со словами благодарности и усталым: «Спасибо, брат, ты меня выручил, этот проект меня добьёт…».
– Всё в порядке, – сказал Дём, обнимая её. И в этот момент его взгляд упал на семейную фотографию в прихожей: он, подросток, с отцом. И эти глаза. Один в один.
Вопросы не отпускали. Они только начались.
«Что теперь делать? Наблюдать? Выяснять?»
«И что страшнее: узнать, что это твой сын, или узнать, что это – просто чужой ребенок?»
Он понимал, что тихий вечер превратился в точку отсчёта. Точку, после которой его упорядоченный мир, дяди, мужа, успешного бизнесмена дал трещину, и из неё смотрели на него два разных, но до боли знакомых глаза.
Ирония ситуации заключалась в полном, абсолютном противоречии фактов.
Узнали мы об этом, всего двенадцать месяцев назад тщательные обследования поставили жирную точку в вопросе о его репродуктивной функции.
Они с Ингой шли к этому осознанно: десять лет брака, стабильность, обоюдное желание – казалось, всё складывается в идеальную картину. Но месяц за месяцем тишина в ответ на их надежды становилась всё громче. И тогда они пошли проверяться вместе, рука об руку, как и договаривались – делиться всем, даже самым тяжёлым.
Результаты жены были в норме, а вот его заключение навсегда разделило их жизнь на «до» и «после»: диагноз звучал как сухой, безжалостный вердикт, выносящий приговор его отцовству ещё до того, как оно могло начаться. Этот факт – непреложный, подтверждённый цифрами и снимками – повис между ними тяжёлым, невидимым камнем, о который больно спотыкались даже самые нежные слова и попытки утешить друг друга.
Зима в Москве была другой. Не как в её родной Щербинке – задумчивой и запашистой, а городской, срывающим с неба всю копоть и суету.
Переезд был прыжком в пустоту, но прыжком вынужденным: одна с двумя трехлетками на руках, предложение хорошей работы в столичном офисе было спасением. Новые возможности, новые деньги, которые всё равно утекали, как вода сквозь пальцы, в московские цены: аренды, сады и кружки.
Сегодня из сада её сына забрала бабушка, соседка, которую Катя в сердцах звала «спасательным кругом». Тимур, её умный мальчик, крепко держал за руку Марью Ильиничну.
– Мамочка! – крикнул он, зайдя домой, и Катю, как всегда, пронзила волна щемящей нежности и вины.
– Спасибо вам огромное, Марья Ильинична, – Катя чуть не плакала от благодарности. – Без вас я бы пропала. Тая опять с температурой, врач был, сказал, осложнение после ОРВИ…
– Ничего-ничего, родная, Тимурка у тебя золотой, – кивала бабушка, передавая мальчишку и его рюкзачок в виде динозавра.
Тая. Её дочка, вторая половинка тихого Тимура. Бойкая, звонкая, с глазами, как два кусочка весеннего неба. Именно из-за неё всё и закрутилось. Родив двойню, Катя поняла, что в маленьком городе она упрётся в потолок – и финансовый, и возможностей для особенной Таюши, которая с младенчества требовала больше внимания, больше заботы, больше… всего. Москва манила перспективами: хорошие логопеды, развивающие центры, будущее.
Тимур, взахлёб рассказывал про первый день в новом садике. Про мальчика, который поделился машинкой, про горку, про компот.
– А ещё там дядя один, как я, мама, – вдруг сказал он, ковыряя сапог о бордюр.
– Как ты? – не поняла Катя.
– Глазки разные. Один тёмный, другой светлый. Я спросил у воспиталки, а она сказала, что так бывает. Клёво!
Катя замедлила шаг. В животе что-то ёкнуло, холодной иглой. Гетерохромия. Редчайшая штука. У Тимура как раз такие глазки в отца, у Таи глаза обычные, мои, голубые, ясные. А тот мужчина, с отпуска, который остался далёким, смутным воспоминанием о морском ветре и легкомыслии молодости, – у него были такие глаза. Разные. Он сам ей рассказывал об этой фамильной черте, передающейся сыновьям.
«Не может быть. Просто совпадение. В Москве миллионы людей», – строго сказала она себе. Но пальцы на руке почему-то похолодели.
Дома пахло ромашкой и детским жаропонижающим. Тая, горячая, как уголёк, дремала на диване. Обняв дочь, прижавшись щекой к её влажному лбу, Катя поймала себя на мысли о том дяде из садика. И о том, что её бегство в Москву было попыткой убежать не только от провинциальной тесноты, но и от призраков прошлого. От вопросов, на которые у неё не было ответов. И теперь, похоже, прошлое само нашло её. В виде случайной ничего не значащей фразы трёхлетнего сына. «Один тёмный, другой светлый».
Ей стало вдруг страшно и одиноко.
Их крепостью стала арендованная двухкомнатная квартира в панельной высотке в хорошем районе Москвы. Не подарочная упаковка, а скорее надежный кокон. Катя, с её врождённой способностью к систематизации, превратила эти семьдесят квадратов в образец функционального уюта.
Сердцем дома была небольшая, но светлая гостиная. Её Катя совместила с рабочим кабинетом и своей спальней. У стены – раскладной диван, застеленный немарким пледом, который днём служил территорией для игр, а ночью – её постелью. Напротив, под самым окном, царил её профессиональный алтарь: аккуратный письменный стол с мощным ноутбуком, двумя мониторами для сводных таблиц и стопкой папок, рассортированных по цвету и срочности. Здесь, когда дети засыпали, она погружалась в мир цифр, а на краю стола, как талисман, всегда стояла детская фотография в рамочке.
Но главной гордостью была детская. Катя выкрасила стены в тёплый, молочный цвет и разграничила пространство на два королевства. Справа – мир Тимура: кровать-машинка, полки с аккуратно расставленными роботами и книжками про технику, коврик с изображением дорог. Слева – вселенная Таи: кровать под балдахином из легкой кисеи, столик для творчества, заваленный карандашами и пластилином, и стена, увешанная её рисунками – яркими, как и она сама. Комната дышала их характерами, их снами, их жизнью. Она была чистой, светлой и наполненной любовью – островком стабильности в море московской неустроенности.
Её путь в Москву был выстроен не на амбициях, а на честном профессионализме. В родном городке Катя несколько лет проработала бухгалтером в скромном филиале крупной торговой сети. Она была тем самым незаметным, но незаменимым человеком, который видит ошибку в отчёте с первого взгляда, помнит все сроки сдачи и умеет договориться с налоговой. Её цифры всегда сходились, её балансы были безупречны. Она не рвалась вперёд – у неё просто не было на это времени с двумя младенцами на руках. Но её работу заметили.