Юхо Паасикиви – Моя работа в Москве и Финляндии в 1939-1941 гг. (страница 94)
Дали согласие на использование российских поездов. Согласились также на использование российских локомотивов, поскольку в ином случае русские всё равно не взяли бы на себя ответственность за техническую сторону, и такая ответственность лежала бы на финских железных дорогах. Разногласия касались вопросов охраны во время перевозок. Мы предложили пломбировать как пассажирские, так и товарные вагоны, русские категорически отказались. Попробовали получать подтверждение численного количества русской охраны и персонала поездов, но и это не встретило понимания. Зато русские согласились с тем, что на станциях может выходить с поезда только этот небольшой персонал. За поездами будут наблюдать находящийся в локомотиве финский сопровождающий и проводник. Предложили заключить соглашение на два года с автоматическим продлением, если ни одна сторона не объявит о прекращении его действия. Наше предложение, как мы и ожидали, не встретило понимания с российской стороны, которая настаивала на сроке аренды Ханко, то есть 30 лет.
На переговорах в Хельсинки продолжили обсуждение вопросов перевозки военнослужащих с оружием и количества поездов. Наши военные были озабочены возможным присутствием вооружённых российских солдат. С военной точки зрения, единственным эффективным решением была бы транспортировка солдат без оружия, которое находилось бы в другом поезде. Я должен был обсудить это с Молотовым и попробовать добиться согласия нотной перепиской. График движения поездов можно было составить так, чтобы одна пара поездов встречалась на советской стороне, а на финской территории тогда одновременно было бы не более трёх поездов.
Вернувшись в Москву, я поднял эту тему в беседе с Молотовым. Вновь отметил, что, как это было известно Молотову, в Московском мирном договоре ничего не говорилось о транзите в Ханко, но, несмотря на это, мы готовы организовать движение российских поездов как можно лучше. Сказал, что российское предложение о транспортировке войск с оружием вызывает в Финляндии подозрения. Это очень сомнительное дело. Молотов прервал меня: «Я знаю этот вопрос. Вы хотите, чтобы оружие перевозилось в отдельных вагонах. Мы не возражаем».
–
Добавил, что, поскольку стоит вопрос о перевозке солдат, вооружённых сил безоружных, потребуется решение парламента, ведь речь идёт о передаче права на использование нашей территории другому государству. Правительство полагает, что парламент даст согласие, только если перевозка военнослужащих и оружия будет осуществляться в разных поездах. Передал Молотову ноту по этому вопросу, подчеркнув его особую важность для нас, поскольку речь идёт о нахождении на территории Финляндии за нашей спиной составов, полных вооружённых солдат.
Молотов ответил, что «эти войска не представляют никакой опасности для вас». Он обещал переговорить со своими военными и высказал предположение, что решение будет найдено.
В течение беседы я намеренно подчёркивал, что мы хотим соблюдать Мирный договор и даже идти дальше, как, например, в случае транзита в Ханко, и исходим из того, что Советский Союз со своей стороны также будет соблюдать Мирный договор.
«Молотов был приветлив, даже ещё более приветлив, чем 22.08», – записал я в дневнике. В ходе этой беседы мы также затронули тему никеля и Аландских островов, но эти два вопроса на тот момент ещё не приобрели остроты.
Через несколько дней Молотов сообщил, что советское правительство примет наше предложение путём обмена нотами. 6 сентября были подписаны как ноты, так и соглашения о железнодорожном сообщении и о транзите в Ханко.
Таким образом, в ходе переговоров был достигнут наилучший возможный на тот момент результат. В соответствии с нотами в пассажирских поездах могли находиться только невооружённые люди, а также особо оговаривалось, что оружие военнослужащих необходимо перевозить отдельно, в других поездах. Это было важное указание. Таким образом, соглашение приобрело иной характер, что сделало его терпимым для Финляндии. В соответствии с графиком движения одновременно на территории Финляндии могли находиться не более трёх поездов. Внешнюю охрану поездов осуществляла финская сторона, внутреннюю – советская. В соответствии с нотами персонал российской охраны должен был быть малочисленным. На станциях имели право выходить только российский персонал, обслуживающий поезд. Соглашение заключалось на 30 лет, как и соглашение об аренде Ханко.
При этом следует учитывать государственно-правовой и международно-правовой аспекты. Вопрос был бы крайне простым, если бы соглашение содержало лишь технические моменты железнодорожных перевозок. В Хельсинки, однако, сомневались, не создаёт ли новое соглашение в обход финского законодательства бремя в пользу иностранного государства путём предоставления его представителям возможности использования публичных прав в Финляндии. Права российских охранников, наблюдающих за поездами, могли означать это. Однако, поскольку внешнюю охрану поездов обеспечивала Финляндия, а передвижение российских охранников, в том числе на подъездных путях, происходило по инструкциям финских проводников, наблюдающих за поездами, а также поскольку финский сопровождающий в локомотиве контролировал выполнение указаний, то было сочтено, что подобная практика не означает использования публичного права на финской территории. На ход обсуждения проекта соглашения повлиял и тот факт, что удалось отклонить возможность перевозки военнослужащих с оружием. В результате было принято решение не рассматривать соглашение в парламенте в порядке, предусмотренном для межгосударственных соглашений. Оно поступило лишь в комиссию по иностранным делам, после чего президент дал необходимые указания.
После сложных и утомительных переговоров соглашение и ноты были подписаны, и я решил, что это печальное дело позади. Но возникли новые трудности.
Железнодорожное сообщение и транзит в Ханко открылись в начале октября. Мы считали естественным, что выполнение согласованных договорённостей необходимо должным образом контролировать. Но уже с прибытием первых транзитных поездов начались скандалы. Русские и слышать ничего не хотели о контроле.
Вопрос о контроле я обсуждал несколько раз с генсеком НКИДа Соболевым, обменивались памятными записками. Он сообщил, что советское правительство дало необходимые указания соответствующим представителям наблюдать за тем, чтобы пассажиры на поездах, следующих в Ханко и возвращающихся оттуда, не имели с собой оружия, и чтобы его (оружия) не было в товарных вагонах смешанных поездов. Но советское правительство не считает «необходимым» осуществлять контроль, об этом также ничего не говорится в нотной переписке. Это действительно произошло по недосмотру при подготовке ноты. По мнению русских, контроль якобы противоречил статье XIV соглашения, в которой говорилось, что товары не подлежат проверке финской стороной. Советское правительство не возражало против проверки удостоверений личности пассажиров, но предложило, чтобы они (удостоверения) предъявлялись финским властям на первой финской станции.
Я ответил, что проверка удостоверений личности в порядке. Но контроль за отсутствием оружия не отлажен. Статья XIV соглашения о транзите не распространялась на вопрос, согласованный в нотной переписке, это был отдельный от общего соглашения вопрос, и за его соблюдением был необходим контроль, поскольку осуществление любой договорённости необходимо контролировать. Этот вопрос касается не только Советского Союза, сказал я, но и другой договорной стороны – Финляндии. Соболев твёрдо заверил, что Советский Союз будет тщательно и безусловно соблюдать все взятые им обязательства. Если финны заметят, что советские представители не выполняют соглашения, то они будут наказаны советским правительством. Дополнительный контроль может быть связан со сложностями и трениями.
В связи с беседой я передал Соболеву наше предложение, в котором говорилось как о проверке удостоверений личности пассажиров, так и о порядке досмотра товарных вагонов визуально, когда только открывались бы двери вагонов, но финские представители не могли бы заходить внутрь. Это была бы самая лёгкая и простая процедура, которая не была бы связана с какими-либо сложностями. Соболев ответил, что вопрос будет рассмотрен в надлежащем учреждении. На наше предложение ответа не поступило, и всю осень и зиму вопрос не был решён. Весной 1941 года из беседы с новым советским посланником в Хельсинки я вынес впечатление, что вопрос может быть урегулирован.
Я не думаю, что в этом второстепенном деле у Кремля были какие-то задние военные расчёты. В случае возможного нападения Советского Союза на Финляндию какой-то вагон с оружием решающей роли не сыграл бы. Согласие на перевозку военнослужащих без оружия продемонстрировал желание оставаться на деловой основе. Вопрос о контроле, на мой взгляд, осложнялся постоянными и создающими сложности опасениями великой державы подорвать свой престиж. Словам и обещаниям правительства великого Советского Союза не верят! Если бы русские захотели понять нашу позицию, то им ничего бы не было проще, как сказать: «Мы не считаем такой контроль нужным, но раз вы его хотите, то пожалуйста». «Господа в Кремле, очевидно, думают, а самосознание там очень высокое, что великий Советский Союз не может допустить, чтобы пара мелких финнов ходила с проверками и что-то вынюхивала в вагонах, в которых на собственном поезде едут солдаты славной армии», – писал я министру иностранных дел. После победоносной войны в царящих здесь по отношению к нам настроениях подобные мысли у русских были обычным делом. Кроме того, ряд появившихся осенью и зимой вопросов вызывал раздражение в Кремле. Отрицательная позиция Кремля по любому вопросу вызывала у финнов подозрения, но это было там безразлично. В свою защиту Кремль может сказать, что это обычная безразличная позиция великих держав по отношению к малым. Да и малые народы и государства не всегда чисты, когда у них появляется возможность показать свою силу. Неспособность к разумным и умеренным действиям, нежелание посмотреть и понять суть дела с позиций противоположной стороны представляется общей проблемой народов и государств. Связано ли это с неисправимой человеческой слабостью?