Юхани Ахо – Дочь пастора (страница 4)

Она повернулась на каблуке, выбежала из дому и не останавливаясь побежала к берегу. Очутившись в своей лодке, она схватила весло и подбросила воду целым фонтаном выше, чем когда-либо… Но долго она на этот раз здесь не оставалась. Выбежав на луг, она увидела телят, столпившихся на опушке рощи. Она бросилась к ним, тряхнула юбкой и с громким ликованием всплеснула руками. Перепуганные телята понеслись во все стороны, а она продолжала хохотать и бить в ладоши.

Ночью она никак не могла уснуть. Всевозможные мысли быстро неслись в её голове, сменяя одна другую и не давая сосредоточиться ни на чём в отдельности. Трудней всего оказывалось придумать, как может выглядеть город. В конце концов она порешила почему-то, что город непременно должен быть выстроен на горе, по меньшей мере на такой же высокой горе, как Январи… Наверное так! Большая гора, покрытая домами и церквями… В домах и церквях большие блестящие окна… Вдали море!

Эта фантастическая картина так ясно представилась её воображению, что она не стала даже расспрашивать мать, так ли выглядит город, и поверила мечте, как действительности.

III.

В ночь перед отъездом Элли в город, она много говорила во сне, и мать подслушала её странные представления о великолепии города. Оказывалось, что девочка по-прежнему считала великолепными только очень высокие предметы и, с восхищением говоря о городе, воображала, что там огромные горы, с которых открывается вид на необозримые пространства, гигантские деревья и башни невероятной величины.

Во сне она воображала, что лазит уже по этим фантастическим горам и деревьям, и мать поняла из её бессвязных слов, что у неё оказывался в мечте даже товарищ, с которым она карабкалась в перегонки… Пасторша не знала, плакать или смеяться многолетней страсти Элли к горам и макушкам деревьев.

Когда пастор и Элли уехали, мать печально задумалась над участью дочери. Откуда у неё это стремление составлять себе предвзятое представление о том, в чём неминуемо придётся разочароваться? Вот она на пути в город и скоро в первый раз проверит свою фантазию… Матери становилось жаль её, при мысли о том, как мало действительность соответствовала тому, что Элли ожидала увидеть! А потом начнётся ломка молодой воли, которую предстояло подчинить общим правилам. И пасторша снова ощутила в душе сомнение, что лучше – раннее или позднее подчинение человека требованиям других людей. В этом был корень всех её недоумений, потому что жизни женщины без полного подчинения чужой воли она не могла себе представить.

В конце концов она с негодованием отогнала от себя все такие мысли. Будет, что будет; на все Божья воля! Если жизнь убивает всякую самостоятельность в девушках, значит, такова их судьба! Каждому свой удел!..

IV.

Всю дорогу Элли была уверена, что город именно таков, каким она его воображала. И действительно, чем меньше расстояния оставалось до города, тем выше становились горы по берегам озера, а вдали синели еще большие возвышенности, и всюду был лес, среди которого прорезались поля и блестели в лучах заходящего солнца окна сельских строений.

Несколько раз, слыша, как вокруг неё говорили, что до города уже не далеко, Элли хотела спросить, на которой из виднеющихся впереди гор он расположен. Но почему-то она всё не решалась спрашивать.

Наконец отец, все время бывший в хорошем расположении духа, относившийся к ней очень ласково и угощавший её даже сладостями, сказал:

– Ну, Элли, город уже виден. Можешь сказать, где он?

Элли оглянулась.

– Вот он! – сказала она без колебаний, указывая большую гору, на склонах которой виднелись многочисленные хуторки среди полей и садов.

– Нет, вовсе не в этом направлении даже! – рассмеялся отец. – Вон он, у подножия той горки. Разве ты не различаешь?

– Там? – с негодованием вскричала девочка, – Фу, как нехорошо! Зачем они выстроили город там?

– А по-твоему где бы следовало выстроить город?

– На горе, конечно! Я бы непременно выстроила на горе.

– Так ты бы выстроила на горе? – усмехнулся отец и ласково погладил её по голове. Теперь ему уже вовсе не хотелось дразнить её.

Но ласка отца не утешила Элли. Её уже не тянуло больше в город, и вся её радость вдруг исчезла. «Так вот каков у них город? Такой же плоский и ровный, как деревня… там, дома! Чем же тут восхищаться?»

* * * * *

Пастору не удалось устроить дочь так хорошо, как он надеялся. Он предполагал поместить её к самой директрисе, но у той все места оказались уже занятыми. Впрочем, директриса – очень любезная и приличная дама, то и дело улыбавшаяся, щеголяя неестественной белизны зубами – успокоила пастора, порекомендовав ему пансион одной из своих учительниц, в котором, по её уверению, Элли будет так же хорошо помещена, как у ней самой.

В самом деле, учительница оказалась не менее приличной и любезной дамой, как сама директриса, и пастор, очень ценивший светскую беседу, лишение которой особенно чувствовал всегда в деревне, остался очень доволен обеими дамами. Он сказал Элли, что знает в людях толк и что редко можно встретить таких образованных и приятных женщин, каковы эти.

Элли ничего не ответила. Как директриса школы, так и учительница, у которой Элли предстояло жить, отнеслись к ней, по-видимому, ласково, и обе потрепали её по щеке. Но их руки показались девочке такими холодными, что она даже содрогнулась.

Накануне отъезда отца из города Элли переселилась к своей новой «тёте», как предписывалось называть учительницу, и в этот день отец получил приглашение отобедать у этой дамы. За столом разговор был самый оживлённый и приятный; казалось, все были решительно во всём одного и того же мнения.

– Вы можете быть совершенно уверены, господин пастор, – сказала хозяйка, поднимая рюмку с вином, – что мы сделаем всё, чтобы дать наилучшее воспитание вашей дочери. Надеюсь, что, вернувшись по окончании курса домой, она окажется именно такой, какой вы желаете её увидеть. С надеждой на самое лучшее… пью за ваше здоровье, господин пастор! Сделаем, что можем.

Пастор раскланялся и чокнулся.

– Я уверен в этом, – сказал он, – и спокойно оставляю у вас дочь.

Элли сидела за тем же столом, но есть ей не хотелось. К счастью, говорить ей было не нужно. Она сидела неподвижно, опустив взгляд в свою тарелку и едва удерживаясь от слёз. Вся эта обстановка казалась ей такой… такой. Она точно задыхалась в ней!

Еще когда она вместе с отцом была у начальницы, ей пришлось увидеть школу, так как пока отец наедине разговаривал с начальницей, её оставляли в большом школьном коридоре. Там было темновато, и звуки раздавались, как в пустынном погребе. Время от времени глухо разносился звук отпираемой где-то двери и еще глуше звучало, когда её запирали. Над головой часто звучали то приближавшиеся, то удалявшиеся шаги; временами казалось, что там проходила целая толпа.

Две или три девочки её возраста пробежали по самому коридору. Увидев Элли, они остановились, с любопытством посмотрели на неё и поспешили дальше, перешептываясь и подавляя хохот. Элли хотелось плакать, – так печально и одиноко чувствовалось ей в неприветливом коридоре.

Такое же чувство появилось у неё теперь, за столом, и это несмотря на присутствие отца. Эта чужая дама с бледным правильным лицом, с гладко причёсанными волосами и с изысканной манерой говорить, производила на девочку отталкивающее впечатление. В особенности не нравились ей длинные, худые и бледные пальцы учительницы, казавшиеся такими ужасно холодными. Элли содрогалась всем телом при мысли, что она останется одна с этими людьми! Чересчур белые зубы начальницы, эта ослепительно белая скатерть, это ярко блестевшее серебро и тонко нарезанные ломтики хлеба – всё наводило на неё тоску и точно пугало её.

А вечером, когда она легла в чужую, холодную постель – её отец был уже далеко – она почувствовала себя такой покинутой и так горько стало ей быть вдали от матери, что она уже не в силах была сдерживаться, дала волю слезам и спряталась с головой под одеяло, чтобы никто не помешал ей выплакаться в покое. Прежде чем уснуть, она подумала о себе, что она похожа на жалкую, брошенную тряпку, которую всякий может рвать и топтать, как хочет…

Утром она почувствовала себя спокойнее, но в школе сознание одиночества снова овладело ею. Она одна не знала, как надо было вести себя и что следовало делать, тогда как все другие, по-видимому, прекрасно знали это, но не хотели ей помочь. Потом когда учителя расспрашивали её, а она не знала, что отвечать, все смотрели на нее, не спуская глаз, и некоторые показывали на неё пальцем. Притом всё здесь было иначе, чем дома; все было так неуютно, велико, холодно, угловато и свеже-выкрашено. Даже запах классных комнат и столиков был какой-то особенный и тяжелый.

В пансионе, где она жила, было не лучше. Притом она всё время чувствовала себя неспокойно, постоянно опасаясь уронить что-нибудь, задеть за всюду нагроможденную мебель, споткнуться через половик. Говорить она тоже боялась, опасаясь, что голос её будет слишком громок или слишком тих для этого места, и предвидя укоризненный взгляд, каким наградит её чопорная «тётя», если она скажет что-нибудь не так.

Зато вечером, когда она осталась наконец одна в своей комнате, нравственное напряжение, в котором она находилась целый день, разразилось еще более горькими слезами, чем накануне. Рыдания положительно душили её, и ей приходилось затыкать рот судорожно сжатыми кулачками, чтобы заглушить рвавшиеся из груди стоны. Когда это не помогло, она бросилась на постель, как была, совсем одетая, повернулась на живот и закрыла лицо в подушках…