Юхани Ахо – Дочь пастора (страница 2)

Мать тихонько удалилась от избы и, когда возвращалась через двор, по щекам её катились слезы. Ей хотелось приласкать и утешить свою девочку, и взять её на руки, как бывало прежде, когда она была совсем маленькая… Но… но, может быть, с её стороны это было опять проявление непосредственной слабости? Может быть, в дочери опять высказывается лишь мятежная, нелюдимая натура, не похожая на характер других девушек? И хорошо ли она делает, что потакает дочери?..

Во всяком случае, пасторша ни словом не выдала Элли, что подметила её забаву, и на этот раз ничего не сказала отцу.

II.

Пасторша постоянно раскаивалась, когда в чём-нибудь советовалась с отцом об Элли. Всякий раз пастор заканчивал свои раcсуждения такими неожиданными заключениями, что ей поневоле приходилось подумать, что было бы умнее не затрагивать в разговоре с ним вопроса о воспитании дочери. И, тем не менее, она постоянно говорила с ним об Элли.

Дело в том, что она совсем терялась и не знала, как обращаться с девочкой.

Ей волновало продолжавшееся отчуждение Элли и невозможность приучить её к занятиям, свойственным другим девочкам её возраста. Временами она теряла терпение и жаловалась отцу на упрямство дочери, но от этого дело только ухудшалось. Пастор в таких случаях делал Элли строгий выговор, и девочка повиновалась тогда, хотя с неохотой, угрюмо и молча. Зато потом становилось ещё труднее справляться с ней, а вдобавок в её лице появлялось какое-то странное выражение точно презрения к несправедливо угнетавшим её людям, и выражение это мучило мать хуже всякого упрёка.

Однажды вечером, будучи уже в постели, но продолжая ещё раздумывать о дочери, пасторша сообразила, что лучше всего отдать Элли в какой-нибудь пансион. В те времена священники отдаленных от городов приходов очень редко давали своим дочерям школьное образование, и мысль пасторши могла показаться совсем неожиданной. Тем не менее, инстинкт подсказывал ей, что это единственный способ разрешить задачу о воспитании своеобразной девочки. В этот вечер она не захотела будить уже заснувшего мужа, а к утру решимость так ослабела в ней, что она снова начала колебаться.

Положим, ясно, что для Элли было бы полезно разлучиться на некоторое время с родителями, да и поучиться кое-чему не мешало бы ей. Немало девочек получают уже такое же образование, как мальчики, и, если отнестись к делу беспристрастно, то в этом нет ничего нелепого. Почему способной девушке не учиться столько же, сколько приходится учиться даже неспособному мальчику? А Элли – очень одарённый ребенок, хотя не особенно способна к рукоделию и хозяйству. Почему не попытаться?

Пасторша наперёд знала, что скажет отец, и целый день обдумывала свои возражения. Тем не менее, она совсем потерялась, когда он вскричал с удивлением:

– Как, Элли отправить в пансион? Но почему же ей не оставаться в родительском доме? Разве её не учили читать и писать, сколько это необходимо для женщины? От дам не требуется особенных знаний, не требуется даже знания орфографии. Столько-то и родители могут ей преподать! А каковы эти новые школы – это ведь еще неизвестно. Нельзя же делать сомнительные опыты над родной дочерью!

– Но сам же ты видишь, какой у Элли своеобразный характер! – возразила мать. – У неё нет никакой охоты к домашнему труду, и мне пришло в голову, что школьное образование…

– Ничего хорошего не дало бы ей! – перебил пастор. – В этом я совершенно уверен. Поверь, я понимаю женщин лучше, чем вы сами!

Сказав это, пастор повернул спину и ушёл по своим делам, а пасторша не решилась настаивать на своём, и тем дело кончилось.

Но вот однажды приехали в пасторат важные гости. Их появление произвело тем большее впечатление, что приехали они в коляске, запряженной почтовыми лошадьми.

В коляске сидели пожилой господин и дама, а против них, на переднем сиденье, помещалась нарядно одетая девочка в соломенной шляпе, с цветами на шляпе и в руках. Элли с удивлением смотрела на приезжих с кухонной лестницы, на которой стояла в то время, как экипаж незнакомцев вкатил на двор и остановился перед парадным подъездом.

Отец выбежал встречать гостей, и никогда еще Элли не видела его таким проворным. Он быстро открыл дверцу коляски, помогая даме выйти и поцеловал ей руку. Потом он стал пожимать руки приезжему господину, и все трое говорили и смеялись одновременно, так что Элли самой стало смешно и пришлось прикрыть рот уголком передника. Но всего более удивило её то, что отец склонился к приезжей девочке, улыбался ей и спрашивал её, точно взрослую, не устала ли она после путешествия, на что она, в самом деле, точно большая, отвечала, что не особенно утомилась.

В то же время появилась мать и стала приветствовать гостей, как Элли показалось, застенчиво. Притом, пожимая руку даме, она присела, чего дама отнюдь не сделала, а поклонилась только кивком головы. Затем отец распахнул обе половинки парадных дверей, с поклоном растопырил руки и пригласил гостей войти. Первой вошла дама, за нею девочка, потом отец и чужой господин; мать вошла последней и тотчас же снова вышла, поспешно направляясь в кухню.

– Кто это? – спросила Элли.

– Это пробст К. с семейством. Он старый товарищ папы.

Большего мать не успела рассказать. Но ямщик пояснил, что пробст имеет огромный приход в другой губернии и что вообще это очень знатные господа. Впрочем, Элли и не сомневалась в знатности людей, у которых хватает средств держать щегольскую коляску и ездить на почтовых лошадях.

Пока ямщик отпрягал лошадей, она с удивлением осматривала экипаж, с его мягкими, как диваны, сиденьями. Затем она осторожно ступила на подножку, причем коляска мягко качнулась в её сторону, и, осмотрев внутреннюю отделку экипажа, стала тихонько покачиваться на рессорах. В это время стукнули дверью, и она испуганно соскочила на землю.

На крыльце снова появился отец. Он весь раскраснелся от быстрого движения и суетливо приказывал, чтобы пока вносили вещи приезжих господ в переднюю, и лишь саквояж барыни сейчас же снесли бы ей в спальню.

Увидев Элли, он тотчас же обернулся к ней.

– Войди же в гостиную, Элли! – сказал он. – Там есть маленькая барышня, которую ты должна занимать.

Отец пропустил Элли мимо себя и вместе с нею вошел в гостиную.

Там сидели гости: приезжий господин в качалке, дама на диване, а девочка рядом с нею – на стуле. Пасторша тоже вернулась уже из кухни и заняла место на диване, в почтительном расстоянии от гостьи.

– Вот и наша дочь… Элли, не останавливайся же у дверей.

Элли собрала все свое мужество и подошла поклониться гостям.

– Ну, здравствуй, здравствуй, маленькая Элли, – заговорила дама. – Как ты поживаешь? Разве ты не хочешь поцеловать свою тётю?

Элли уклонилась от поцелуя и ничего не ответила.

– Она так застенчива… У нас ведь редко бывают гости, и она совсем дичок! – смущенно улыбаясь, пояснила мать и искоса посмотрела на мужа, который гневно насупил брови.

– Сколько тебе лет? – спросила девочку дама.

– Н… не знаю.

– Как не знаешь? – вступился отец. – Не следует отвечать так глупо. Ты должна ответить: благодарю вас за любезность, тётя; мне одиннадцать лет.

Элли показалось унизительным повторить эти слова, и она продолжала молчать.

– А сколько лет вашей дочери? – поспешила спросить пасторша, начинавшая опасаться, что дальнейший допрос Элли поведет к чему-нибудь неприятному.

– Ну, скажи тете, сколько тебе лет, моя девочка, – улыбаясь, обратилась к дочери дама.

– Мне тоже одиннадцать лет, тётя.

– Значит, оне ровесницы!.. Обеим одиннадцать?

Мать не знала, как оживить беседу, и не сумела отвлечь общее внимание от девочек. Водворилось молчание.

– Ну, что же ты стоишь, Элли, и не занимаешь своей гостьи? – проговорил отец. – Она приехала к тебе издалека!.. Покажи ей свои игрушки и куклы.

– У меня ведь нет игрушек и кукол…

– Как нет? У тебя прежде были?

Мать поспешила пояснить, что Элли никогда не любила играть в куклы и давно уже не имела игрушек.

– Наша Тира, наоборот, ужасно увлекается игрой в куклы! – заметила дама. – Она никуда не уезжает из дому, не взяв с собой хоть одной из своих кукол! Сходи, моя милочка, принеси ту, которая у тебя в коляске. Где ты устроила её в экипаже?

– Она в своей комнатке, под передним сиденьем, мама. Она спит, потому что устала с дороги…

Все улыбались.

– У неё чрезвычайно развитое для её лет воображение, – пояснил пробст. – Всю дорогу она разговаривала и нянчилась со своей куклой; то уложит, то разбудит её… Ну поди, разбуди куколку, моя милочка! Она достаточно спала, и пора ей вставать.

Когда девочка вышла и Элли по приказанию отца последовала за ней, гостья снова стала рассказывать, как её Тира ни на минуту не расстается со своими куклами, как она одевает и раздевает их, как требует, чтобы никто не шумел, когда куклы спят, и тому подобное. При этом она с гордостью улыбалась, и все улыбались за ней, удивляясь воображению ребенка.

– Да, у тебя премиленькая дочь! – сказал пастор своему старому товарищу.

– Тира ведь наше единственное дитя, ответил пробст. – Мы бы не расставались с нею ни на минуту – так она нам дорога… К несчастью, до осени недалеко, и скоро опять придется разлучиться с нею, так как она должна вернуться в свою школу…

– Вот как! Вы решились поместить вашу дочь в пансион?