Юдханджая Виджератне – Цифровая каста (страница 10)

В течение следующих полутора часов Джулиус Коммон играл роль идеального гостя. Он не сводил с президента глаз. Смеялся с искренним восторгом. Слушая, сохранял предельную серьезность. Понимающе кивал. Я более чем уверен, что совет президенту (а удержаться от советов он просто не мог) Джулиус дал с высочайшей скромностью и смирением.

Я сделал снимок того разговора: на нем Джулиус наклоняется вперед, показывая президенту свой телефон. На лице президента в слабом свете экрана отражается смесь восторга, изумления и трепета. Коммон улыбается – очаровательной ушлой улыбкой на не привыкшем к такому выражению лице – но тот, кто знает его достаточно хорошо, понимает, что улыбается Джулиус лишь в те моменты, когда чувствует себя победителем.

Той ночью мы все собрались в отеле, опьяненные алкоголем и успехом. Шри-Ланка пала к нашим ногам. Конечно, настоящая работа только началась – нам предстояло нанять легионы менеджеров по развитию и выдать им задания: заплатить культурологам и антропологам за их экспертное мнение и молчание; подготовить целую операцию по поддержке пятнадцати миллионов человек, которые считали остров своим домом (мне неоднократно поступали замечания, что когда-то на Шри-Ланке проживало двадцать пять миллионов; супербактерия TRS-81, от которой сильнее всего пострадали страны Азии, унесла множество жизней, что едва не уничтожило налогооблагаемую базу Шри-Ланки).

Тем не менее фигуры были расставлены и уже пришли в движение. Самой важной частью сделки с NumberCorp неизменно оставалось то первое неотразимое впечатление.

Амарасингхе забрал меня из отеля, со смутным неодобрением на лице оглядел мой костюм, а затем молча отвез меня к самолету, служившему домом Коммона. Похоже, этот толстяк что-то задумал.

Внутри самолета находилась правящая верхушка: Джулиус, Энистон, Расселл, Ибрагим – и еще несколько человек, истории которых вам, возможно, доводилось слышать: Хацуко Темада, Рэй Кавасаки, Аарон Коталавала.

Темада покончила с собой после Бостонских бунтов 2050-го, когда сбой в системе практически обнулил ее социальный номер: этот случай стал первым в череде самоубийств среди знаменитостей NumberCorp. Кавасаки создал печально знаменитые Райские острова, где проходили омоложение сверхбогатые и сверхзнаменитые люди. Коталавала же в наше время заправляет «Атлантидой»: его империя из спроектированных на заказ мини-городов стала самым престижным жильем на планете – о том, чтобы называть это место своим домом, могут мечтать лишь люди с высочайшими социальными номерами.

И все эти будущие иконы собрались прямо там и поднимали бокалы в тот самый момент, когда вошел я. Шум обрушился на меня подобно взрыву гранаты.

– Патрик! – закричал Джулиус, спьяну поднимаясь на ноги. – Народ, знакомы с Патриком?

Судя по всему, они меня знали.

– Выпей с нами! – велел Джулиус, хватая меня за плечо с силой захмелевшего человека.

Я всячески пытался слиться с фоном, но Джулиус об этом и слышать не хотел. По какой-то причине он решил представить меня всем присутствующим: Темаде, Коталавале и остальным.

– А вон та жирная задница – Элия, – сказал он, подтолкнув меня к сидящей в углу темнокожей женщине. – Она инвестор. Нам нужны ее деньги.

Мое чувство стыда могло посоперничать разве что с невозмутимостью самой Элии. К счастью, в этот самый момент появился Вурт, и внимание Джулиуса переключилось на него. Я остался стоять, неловко глядя на Элию, которую это, похоже, совершенно не беспокоило.

– Много выпили? – спросила она.

– Нет, только что пришел, – ответил я.

– Тогда сделайте себе одолжение и раздобудьте спиртного, – посоветовала она. – Сегодня оно вам понадобится.

Я услышал в ее словах голос разума и нашел себе укромный уголок.

Вечер выдался интересным, если не сказать больше. Элия и Вурт вышли покурить. Ибрагим Монард и Энистон Шодри, которые в офисе, готов поклясться, ни разу не перемолвились друг с другом и парой слов, здесь все больше льнули друг к другу, пока наконец его рука не оказалась у нее на бедре, а сама она держала в одной руке бокал с вином, а другой ерошила его волосы. Хацуко со сверкающими в волосах бриллиантами притягивала женщин, как магнит. Коталавала перемещался от бизнесмена к бизнесмену и продолжал обрабатывать гостей, несмотря на то что его смех становился все громче, а походка – все более неуклюжей. Пестрая публика вплывала и выплывала из зала.

А Джулиус пил. Ни разу в жизни я не видел, чтобы кто-то напивался, как он. Сказать, что он пил с остервенением, – значит не сказать ничего: будто какая-то жажда, глубокое и ненасытное желание заставляло его снова и снова возвращаться за спиртным, пока он просто не уселся с бутылкой в углу. Я ожидал, что он возьмет прием гостей на себя, но на деле все вышло иначе. Люди поздравляли его, жали руку, делали с ним селфи: Аарон Коталавала приводил к нему одного VIP за другим, чтобы Джулиус ослепил их своим блеском, но тот лишь отмахивался и продолжал пить. Я заметил, как Энистон легонько положила руку ему на плечо и попыталась забрать бутылку: он поддался, а затем просто попросил новую. Я следил за ним, пока появившийся будто из ниоткуда Вурт не схватил меня за плечо.

Он был напряжен и трезв как стеклышко.

– Нам нужно позаботиться о гостях, – сказал он. – А ты приглядывай за Джулсом.

Что было дальше, я не помню: знаю только, что между нами с Джулиусом так или иначе завязался разговор. Очень легко вести чудесные беседы на пьяную голову и ничего не помнить на следующий день – в этом вся суть. Я, однако же, помню, что Джулиус все сильнее распалялся, и в какой-то момент, когда я начал трезветь и уже мог вспомнить, что именно пью, он указал куда-то мне за спину и спросил:

– Что ты видишь?

Я взглянул. Получилось это не сразу, потому что моя голова двигалась, как на чрезмерно смазанных подшипниках, – она раскачивалась из стороны в сторону, пока мне не удалось взять ее под контроль. Я увидел, как Вурт в углу пытается очаровать министра и его жену; увидел танцующих Энистон и Ибрагима; и целую уйму людей с претензией на известность, моделей, политических активистов, которые препирались, смеялись, флиртовали между собой…

– Вот что ты видишь, – заплетающимся голосом ответил Джулиус. – Дерьмо, которое сопровождает победителя. Все эти сраные мелкие заправилы в сраном мелком прудике, которые чувствуют, что здесь делаются большие деньги; вот они и пришли, чтобы преклонить колено, расцеловать нам жопы и посверкать ножками, чтобы приобщиться к общему действу. Акулы, Патрик, акулы. Эти люди чувствуют деньги, как чертовы акулы – кровь. Ты только посмотри на этих надушенных, разодетых говнюков! Вот так ты и узнаешь, что стал победителем, Пат: когда по твою душу приплывают акулы. Твой отец это понимал, Патрик, а ты?

Я не понимал. Я был слишком пьян, чтобы что-то понимать.

Но его это почему-то разозлило.

– Не понимаешь? – вдруг закричал он, наклонившись над столом. – Что здесь непонятного, ты, полудурок?

Я отшатнулся, опрокинув на пол стул и стоявший сразу за мной миниатюрный столик с напитками. В зале стало тихо.

Воспоминания о тех моментах размыты. Кто-то помог мне подняться на ноги, но хорошо я помню только Джулиуса.

– Чего именно ты не понимаешь? – проревел в тишину Джулиус Коммон. Он с трудом поднялся на ноги. – Не понимаешь, на что подписался?

Молчание. Гости смотрели на него, и теперь все их внимание было сосредоточено на человеке, который стоял, пошатываясь; и в лучах этого внимания Джулиус застыл, как олень в свете автомобильных фар.

– Джулс… – начала было Энистон.

– Нет, иди на хрен, и не надо меня затыкать, – перебил ее Джулис Коммон. – Через десять лет мы будем жить в совершенно другом сраном мире, ясно? Мире, где вы сможете назвать имя человека, а я скажу, насколько он ценен для нас, сраного человечества. Не просто сколько денег на его банковском счете, а чего он, сука, стоит как представитель нашего сраного вида – и это дерьмо ты не скроешь и не подделаешь. В жопу ваш консьюмеризм. В жопу богатство, накопленное поколениями. Можете сколько угодно ездить на своих ссаных тачках за кучу бабла и обмазываться дурацким макияжем – через десять лет все это будет уже не важно. Я подомну этот мир под себя, и будь я проклят, если не слеплю из него что-то стоящее.

– Джулс!

Джулиус покачнулся.

– Мы низвергнем фальшь, – пообещал он им, вторя посту в блоге Вурта. – И возвестим правду. Мы изменим этот гребаный мир.

Гости огорошенно молчали. А затем принялись аплодировать.

Кто-то сзади выкрикнул:

– Низвергнем Фальшь! Возвестим Правду!

Это стало спусковым крючком.

– Низвергнем Фальшь! – скандировали они, заходясь радостными воплями. – Возвестим Правду! – Они повернулись к Джулиусу Коммону и устроили нам настоящие овации. – Низвергнем Фальшь! Возвестим Правду!

Я этого не понимал. Да и сам Джулиус тоже. Он просто глядел на них в пьяном замешательстве. Затем он перевел взгляд на меня, будто ища ответа, но все, что я мог, – это, пошатываясь, уйти прочь, пока Энистон и Вурт уводили Джулиуса в его комнату. Проходя мимо, Вурт смерил меня сердитым взглядом.

Забавно, как жизнь порой сводит нас с другими людьми, ведь на следующий день мне позвонил сам Джулиус.

– Мне сказали, что прошлой ночью я тебя оскорбил, – сказал он.