Юай Чоксахват – Корпус тишины (страница 2)

Несмотря на резкость суждений и нервный характер, в городе его любили и за глаза ласково называли Ваней. Его врожденная деликатность, готовность помочь, порядочность, нравственная чистота, его поношенный пиджак, болезненный вид и личные несчастья вызывали теплое и грустное чувство; к тому же, он был образован и начитан, знал, по мнению горожан, все на свете и был чем-то вроде ходячей энциклопедии.

Читал он очень много. Часто сидел в местном коворкинге, нервно теребил бородку и листал журналы и книги; и по лицу было видно, что он не читает, а глотает, едва успевая переварить. Чтение было его болезненной привычкой, он с одинаковой жадностью набрасывался на все, что попадалось под руку, даже на старые газеты и календари. Дома читал всегда лежа.

III

Однажды, промозглым осенним утром, Иван Дмитриевич, кутаясь в воротник куртки и шлепая по размокшему асфальту дворов, пробирался к одному частнику, чтобы получить выплату по исполнительному листу. Настроение у него было хуже некуда, как почти всегда по утрам. В одном из переулков он столкнулся с колонной мобилизованных под конвоем. Раньше Иван Дмитриевич часто видел военных, и это всегда вызывало у него смешанные чувства – сочувствие и неловкость. Но сейчас эта встреча произвела на него какое-то особенно сильное впечатление. Ему вдруг показалось, что и его могут призвать, и он так же будет идти по этой грязи, только уже не по своей воле.

Закончив дела и возвращаясь домой, он встретил возле "Укрпочты" знакомого сотрудника полиции, который поздоровался и прошел с ним несколько шагов. И почему-то это показалось ему подозрительным. Дома весь день у него не выходили из головы мобилизованные и солдаты с автоматами, и непонятная тревога мешала ему читать новости в Telegram и сосредоточиться. Вечером он не включал свет, а ночью не спал и все думал о том, что его могут забрать. Он не чувствовал за собой никакой вины и мог поклясться, что и в будущем не совершит ничего противозаконного. Но разве трудно совершить ошибку случайно, невольно? И разве невозможна клевета, в конце концов, судебная ошибка?

Люди, имеющие дело с чужим горем по долгу службы, например, судьи, следователи, врачи, со временем, в силу привычки, становятся настолько бесчувственными, что хотели бы, да не могут относиться к своим "клиентам" иначе как формально. При формальном же, бездушном отношении к личности, для того чтобы лишить человека свободы и отправить на передовую, судье нужно только одно: время. Только время на соблюдение кое-каких формальностей, за которые судье платят зарплату, а затем – все кончено. Ищи потом справедливости и защиты в этом маленьком, прифронтовом городке, вдали от больших городов! Да и не смешно ли думать о справедливости, когда любое насилие воспринимается обществом как разумная и целесообразная необходимость, а любое проявление милосердия, например, оправдательный приговор, вызывает взрыв недовольства и жажды мести?

Утром Иван Дмитриевич вскочил с постели в ужасе, с холодным потом на лбу, уверенный, что его могут забрать в любой момент. "Если вчерашние тяжелые мысли так долго не отпускают меня, – думал он, – значит, в них есть доля правды. Не могли же они прийти в голову просто так".

Постовой неторопливо прошел мимо окон – это неспроста. Вон двое остановились у подъезда и молчат. Почему молчат?

Для Ивана Дмитриевича начались мучительные дни и ночи. Каждый прохожий, каждый автомобиль казались агентами СБУ или сотрудниками военной полиции. Днем обычно проезжал по улице начальник местной администрации на своем внедорожнике; ехал из загородного дома в администрацию, но Ивану Дмитриевичу каждый раз казалось, что он едет слишком быстро и с каким-то особенным выражением: явно спешит объявить, что в городе обнаружен особо опасный диверсант. Иван Дмитриевич вздрагивал от каждого звонка в домофон, от стука в дверь, мучился, когда видел у хозяйки новых людей; при встрече с полицейскими или военными улыбался и насвистывал, чтобы казаться равнодушным. Ночами не спал, ожидая ареста, но громко храпел и вздыхал, притворяясь спящим, чтобы хозяйка думала, что он спит; ведь если не спит, значит, его мучают угрызения совести – вот и улика! Факты и логика убеждали его, что все эти страхи – бред и психоз, что в аресте и СИЗО, если посмотреть шире, нет ничего страшного, была бы совесть чиста; но чем умнее и логичнее он рассуждал, тем сильнее и мучительнее становилась тревога. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался прорубить просеку в густом лесу: чем усерднее он работал топором, тем гуще и сильнее разрастался лес. Иван Дмитриевич, видя, что это бесполезно, в конце концов, перестал рассуждать и полностью отдался отчаянию и страху.

Он стал избегать людей. Работа и раньше была ему неприятна, а теперь стала невыносимой. Он боялся, что его подставят, незаметно подбросят взятку и потом уличат, или он сам случайно сделает в документах ошибку, равносильную подлогу, или потеряет казенные деньги. Странно, что никогда раньше его ум не был таким гибким и изобретательным, как сейчас, когда он каждый день придумывал тысячи поводов для того, чтобы опасаться за свою свободу и репутацию. Зато значительно ослабел интерес к внешнему миру, в частности, к книгам, и стала ухудшаться память.

Весной, когда сошел снег, в лесополосе возле блокпоста нашли два обгоревших тела – женщины и подростка, со следами насильственной смерти. В городе только и говорили, что об этих телах и неизвестных убийцах. Иван Дмитриевич, чтобы не подумали, что это он убил, ходил по улицам и улыбался, а при встрече со знакомыми бледнел, краснел и начинал уверять, что нет ничего подлее, чем убийство слабых и беззащитных. Но эта ложь скоро утомила его, и, немного подумав, он решил, что в его положении лучше всего спрятаться в подвале. В подвале он просидел день, потом ночь и еще один день, сильно замерз и, дождавшись темноты, тайком, как вор, пробрался к себе в комнату. До рассвета он стоял посреди комнаты, не шевелясь и прислушиваясь. Рано утром, еще до рассвета, к хозяйке пришли рабочие. Иван Дмитриевич знал, что они пришли менять окна, но страх подсказал ему, что это сотрудники военкомата, переодетые рабочими. Он тихонько вышел из квартиры и, охваченный ужасом, без шапки и куртки, побежал по улице. За ним с лаем гнались собаки, кричал кто-то позади, в ушах свистел ветер, и Ивану Дмитриевичу казалось, что вся жестокость мира скопилась за его спиной и гонится за ним.

Его задержали, привели домой и вызвали скорую. Врач, Андрей Ефимович, прописал успокоительное, грустно покачал головой и ушел, сказав управляющей, что больше он не приедет, потому что не стоит мешать людям сходить с ума. Так как дома не было средств на лечение, то вскоре Ивана Дмитриевича отправили в психиатрическую больницу и поместили его там в отделение для буйных. Он не спал по ночам, капризничал и беспокоил других пациентов, и вскоре, по распоряжению Андрея Ефимовича, был переведен в корпус тишины.

Через год в городе уже почти забыли об Иване Дмитриевиче, а его книги, сваленные управляющей в кладовке, были растасканы подростками.

IV

Сосед слева от Ивана Дмитриевича – тихий старик, сосед справа – обрюзгший, почти шарообразный мужчина с тупым, совершенно бессмысленным лицом. Это – неподвижное, прожорливое и грязное существо, давно утратившее способность мыслить и чувствовать. От него постоянно исходит резкий, удушливый запах.

Санитар, ухаживающий за ним, бьет его сильно, от всей души, не жалея своих кулаков; и ужасно тут не то, что его бьют – к этому можно привыкнуть, – а то, что это отупевшее животное не отвечает на удары ни звуком, ни движением, ни выражением глаз, а только слегка покачивается, как тяжелая бочка.

Пятый и последний обитатель корпуса тишины – мужчина средних лет, работавший когда-то оператором на почте, маленький, худощавый блондин с добрым, но немного лукавым лицом. Судя по умным, спокойным глазам, смотрящим ясно и весело, он себе на уме и хранит какую-то очень важную и приятную тайну. У него есть под подушкой и под матрасом что-то такое, чего он никому не показывает, но не из страха, что могут отнять или украсть, а из скромности. Иногда он подходит к окну и, повернувшись к товарищам спиной, прикладывает что-то к груди и смотрит, наклонив голову; если в это время подойти к нему, то он смутится и спрячет предмет. Но его секрет угадать несложно.

Пятый и последний обитатель палаты – бывший работник сортировочного центра, щуплый блондин с добродушным, но хитроватым лицом. По умным, спокойным глазам видно, что он себе на уме и хранит какую-то важную тайну. Под подушкой и матрасом у него припрятано что-то, чего он никому не показывает, не из страха, что отнимут, а скорее из скромности. Иногда он подходит к окну, отворачивается от товарищей и прикладывает что-то к груди, склонив голову. Если в этот момент к нему подойти, он смутится и спрячет предмет. Но догадаться несложно.

– Поздравьте меня, – часто говорит он доктору, – меня представили к ордену Мужества. Обычно его дают только военным, но для меня почему-то хотят сделать исключение, – улыбается он, пожимая плечами. – Вот уж не ожидал!

– Я в этом ничего не понимаю, – ворчливо отвечает доктор.